Ольга Небелицкая – Соната с речитативом (страница 4)
– Можно?
Ксеня вяло кивнула. Какая теперь разница. Дед пил кофе только из чашек ЛФЗ с кобальтовой сеткой. Она предпочитала домашнюю кружку, с жирафиком. Кружка была осколком прежней жизни, нехитрым приданым, одной из немногих вещей, что она прихватила, убегая из дома. Кружка стояла на столе, и в ней еще оставался растворимый кофе, наверняка совсем холодный. Кофе, который она сделала, когда еще живой дед собирался на пробежку. 1
У Ксени затряслись руки.
Как замерзший ручей по весне превращается в водопад, который несется, не разбирая дороги, так от застывшего Ксениного сердца устремился поток, который не оставил ей ни малейшего шанса. Она обхватила колени руками и разрыдалась. Плач сотрясал ее, Ксеня не управляла телом, она могла только держаться за собственные колени в надежде, что не упадет из кресла на пол. Где-то на периферии сознания она отметила, что дождь продолжается.
Она почувствовала запах кофе: Сашкина рука поставила перед ней на стол кружку с жирафиком. От кружки исходил пар, пахло кофе с молоком и чем-то еще, незнакомым. Ксеня втянула в себя воздух. Что он там успел найти на дедовых полках?
Сашка задал вопрос, и Ксене пришлось поднять голову и в упор посмотреть на него, чтобы убедиться в том, что она не ослышалась.
– У вас есть пианино? – повторил Сашка.
Ксеня повернула кружку так, чтобы жирафик таращился не на нее, а в противоположную сторону. Пусть лучше разглядывает незваного гостя. Чем-то они похожи: оба глазастые и нелепые. Ксене показалось, что Сашкины уши топорщатся сильнее, чем в момент знакомства. Как будто уши, как и волосы, распрямлялись после дождя, возвращаясь в нормальное положение.
– Есть рояль, – неожиданно для себя самой ответила Ксеня. – Но я не играю.
Сашка поставил на стол чашку, – Ксеня отметила, что он выбрал ту самую, дедову любимую, с сине-белой сеткой и позолотой, – сцепил длинные пальцы в замок и еле слышно хрустнул суставами. Ксеня всхлипнула еще раз – водопад иссякал – и вытерла щеки тыльной стороной ладони.
Рояль стоял в комнате, в которую дед запрещал входить.
Когда Ксеня услышала про запрет, она сразу вспомнила сказки про Синюю Бороду. По спине побежали мурашки, и впервые с момента бегства из дома она пожалела, что приехала к Кульчицкому. Может, стоило жить в общаге вместе с другими иногородними студентами. Но злость взяла верх, ведь жить у Кульчицкого означало не просто получить кров, а еще и досадить маме.
Поэтому Ксеня безропотно приняла правила игры. Она ни разу не пыталась проникнуть в запертую комнату и постаралась выкинуть ее из головы.
Пару раз дед у нее на глазах клал ключ от комнаты в верхний ящик комода в спальне. Дед входил и выходил оттуда, нимало не стесняясь внучки. Ему было достаточно ее слова, и свое слово она держала. Дед будто испытывал ее на прочность, и Ксене хотелось думать, что рано или поздно он сам распахнет перед ней загадочную дверь. Наверное, так и случилось бы.
Ксеня поморщилась и встала.
Откуда она знала, что в комнате рояль?
Один раз она успела увидеть черный лакированный бок, когда дед закрывал при ней дверь. Рояль стоял, как одинокий осколок застывшей лавы, как огромная куча угля посреди пустыни. Пару раз Ксеня слышала приглушенные звуки музыки. Дед играл в ее отсутствие, и музыка замолкала, когда она возвращалась. Ксеня как-то спросила деда, играет ли он на пианино. Дед ничего не ответил, только смерил ее тяжелым взглядом – Ксене захотелось присесть или уменьшиться в размерах, чтобы взгляд не давил на макушку с такой силой. Больше о музыке она с ним не заговаривала.
Ксеня без колебаний зашла в дедову спальню и распахнула верхний ящик комода. Если бы она спросила себя, почему собирается впустить в странную комнату человека, которого видит впервые в жизни, она бы скорее всего остановилась. Но пальцы сразу нащупали холодный ключ. Ксеня так же решительно вышла из спальни и чуть не сбила с ног Сашку, который следовал за ней по пятам.
Другие двери в квартире скрипели и пели на разные лады. Ксене иногда казалось, что дедова квартира исполняет сложную симфонию: двери и дверцы шкафов, и даже дверные ручки напевали каждая свою ноту. Но белая дверь открылась бесшумно и легко.
Кроме рояля в комнате был небольшой шкаф, в углу стоял стол. На вешалке в противоположном углу висел вишневый плащ, казавшийся лакированным. Напротив входа на стене – небольшая картина. Еще Ксеня успела увидеть пару картонных коробок на полу под картиной. И все? Чем здесь занимался дед?
Ксеня моргнула.
Вот бы все вернулось обратно. Пусть бы рядом с ней оказался сухой старикан в синем костюме, пусть бы он посмотрел на нее вполоборота со странной улыбкой, от которой у Ксени бежали мурашки по коже. Пусть бы он потребовал назад ключ, запер дверь, пусть бы даже строго отчитал ее за своеволие. Пусть.
Сашка отодвинул замершую на проходе Ксеню, подошел к роялю, сел на вертящийся стул и открыл черную крышку.
Ксеня не интересовалась музыкой и не знала классических произведений. Не знала она и той мелодии, которая родилась в тишине этого утра – дождь наконец стих, – которая вытекала из-под Сашкиных пальцев, которая сначала была еле слышна, а потом обрела плоть и зазвучала в полную мощь. Ксеня прислонилась к дверному косяку.
Дед опустил протянутую было за ключом руку и тоже прислушался. Он посмотрел на Ксеню и грустно улыбнулся. Было в его взгляде что-то новое. Ксеня видела раздражение, которое появлялось, когда она выводила деда из себя. Но теперь в темных глазах промелькнуло и облегчение. Ксеня зажмурилась. Когда она распахнула глаза, деда уже не было.
Сашкины пальцы гладили клавиши, Сашкина огромная стопа в мокром носке вдавливала педаль в пол, музыка звучала раскатами уходящей грозы, музыка заполняла пространство, и Ксеня подумала, что пространство это не ограничивается одной комнатой.
Музыка заполнила весь мир.
Так вышло, что в утро смерти Бенциона Владимировича Кульчицкого его внучка Ксения Нецветай узнала об этом не от работников милиции или морга. Случайным свидетелем происшествия оказался студент театральной академии Сашка Ноткин.
Именно Сашка сыграл для Ксени первый похоронный марш.
В другой день Ксеня в строгом черном костюме будет присутствовать на похоронах и услышит другую скорбную музыку.
Но «Адажио» Альбинони сыграл для нее только Сашка.
Ни Ксеня, ни сам Сашка в то утро и не подозревали, насколько сильно и необратимо изменилась жизнь.
Глава 2
Шхуна
Ксене не снилось море. Стальная вода и равнодушные корабли. Ей не снились сопки, строгие улицы города, уходящие то круто вверх, то вниз. Разноцветные дома.
Ксене снилась Грымза. Старая дворняга невнятной породы с лохматой бородкой и огромными выразительными глазами. Грымза умела делать бровки домиком и улыбаться.
Ксене снилось, как она обнимает черную лохматую голову, прижимает к себе и вдыхает запах мокрой шерсти, смешанный с запахом водорослей. Ксеня просыпалась и смотрела в кремовый потолок с лепниной, не сразу вспоминая, где находится.
После смерти Кульчицкого она не позвонила матери. Мать никогда не рассказывала ей про деда и не заслуживала правды.
Первые дни после дедовой смерти прошли как в тумане. Иногда из этого тумана выглядывала лохматая собачья голова, Ксеня вскидывалась: казалось, что кошмарный сон подходит к концу, можно обнять Грымзу и сходить с ней на озеро. Но собака заговаривала человеческим голосом, посверкивали нелепые круглые очки, и Ксеня понимала, что к ней опять пришел Сашка.
Сашка раздвигал тяжелые шторы на кухне, поливал цветы. Он приносил кошачий корм, и Парсек на третий Сашкин визит начал благосклонно тереться о его ноги и запрыгивать к нему на колени. Сашка варил кофе и экспериментировал с пряностями, которые стояли на полках. Ксеня наконец узнала, что именно Сашка добавил в кофе в день знакомства.
– В паспорте? Ты нормальный вообще?
Сашка пожал плечами.
– Я всегда там ношу пряности. Пакетик кардамона на случай, если придется внезапно варить кофе.
– Внезапно варить кофе! Скажи еще, тебе часто приходится внезапно вламываться к незнакомым людям.
Сашка не смутился.
– Всякое бывало, – туманно ответил он. – А как ты будешь жить дальше?
«А как я жила до сих пор?» – спросила себя Ксеня.
Полгода назад она, вытянутая в струну от злости и любопытства, впервые поднялась по полутемной лестнице дома на улице Лизы Чайкиной, позвонила в дверь и услышала: «Не заперто!»
Когда Ксеня бросила родной город, учебу, маму и сестру, ей было двадцать лет. Она училась на третьем курсе мурманского экономического колледжа. Оставался год до диплома, когда у них с матерью состоялся тот самый разговор.
До разговора (у Ксени в сознании слово «разговор» обычно звучало как РАЗГОВОР) у них тоже бывали размолвки. Мать редко задавала вопросы и редко интересовалась чужим мнением. Принимая решения, она ставила детей перед фактом. И Ксеня, и Полина, младшая сестра, каждая по-своему научились выскальзывать из-под пресса материнской заботы. Полина запиралась в комнате и пела романсы: мать не заходила к ней, если слышала музыку. Ксеня брала Грымзу и уходила из дома. Она бродила под низким небом, разглядывала черные кучи угля в порту, наблюдала, как серые туловища кораблей неторопливо двигаются мимо нее прочь из бухты.