Ольга Муромцева – «БУ-ММ!». Подлинная история Ксаны Богуславской и Ивана Пуни (страница 4)

Оставив супруга, девушка последовала за возлюбленным в Париж, куда он отправился за несколько лет до того для получения художественного образования. «Несколько растерявшись из-за этого неожиданного приезда, художник устроил Ксану в пансионе Готрон и на следующий день уехал в Санкт-Петербург»[28]. По рассказам Богуславской, нашедшим отражение в каталоге-резоне, она быстро влилась в художественное сообщество французской столицы, начала посещать Русскую академию Марии Васильевой, познакомилась со скульпторами Осипом Цадкиным и Жаком Липшицем, живописцами Пинхусом Кременем и Хаимом Сутиным, ходила на выставки и балеты и зарабатывала себе на жизнь рисованием этикеток «для музыкальных ящиков» и эскизов подушек и занавесок для модного дома Пуаре. По воспоминаниям Ксаны, именно тогда состоялась ее инициация в качестве дизайнера и первое соприкосновение с миром моды. Пуаре, как и многие парижане, был увлечен дягилевскими русскими сезонами и, по свидетельству Юрия Анненкова, даже конкурировал с Львом Бакстом, считая себя таким же художником, а не простым портным[29]. Анненков, по просьбе Пуни, мог помогать Ксане в Париже, знакомя ее с нужными людьми.

В 1913 году после интенсивной переписки «Пуни решил привезти молодую женщину в Россию, что стало возможным официально, поскольку после проведенной амнистии она снова была свободна[30]. Летом в Куоккале он познакомил ее со своей мачехой, и осенью молодые люди поженились. Им была предоставлена отапливаемая и светлая квартира на Гатчинской улице в Санкт-Петербурге, в доме отца Пуни, который выплачивал сыну содержание в двести рублей»[31]. Итак, весной 1913 года[32] Ксана вернулась в Петербург в качестве невесты Ивана Пуни. С тех пор они – неразлучная пара. Тем не менее фраза в каталоге-резоне о том, что «осенью молодые люди поженились», не выдерживает проверки. Судя по документам, этот брак, несомненный фактически, официально оформлен не был. С одной стороны, в письмах Пуни передавал своим корреспондентам поклон от жены (например, в письме Малевичу от 12 июля 1914 года), а с другой стороны, писал «холостой» в анкете при приеме на почтовую службу в феврале 1915 года[33]. Ксана при поступлении в Свободные художественные мастерские (ПГСХУМ) в ноябре 1918 года приложила свежую выписку из домовой книги, согласно которой она все еще оставалась Ксенией Леонидовной Колосовой, женой сына статского советника[34]. Официально повенчаны Иван и Ксана были лишь 15 февраля 1920 года, за несколько дней до бегства в Финляндию[35].

В чем состояли причины длительного нежелания Ивана и Ксаны закрепить свои отношения официально? Можно предположить, что формальный институт брака вызывал отторжение именно у Пуни: в пятнадцатилетнем возрасте Иван пережил смерть матери (1905), а через полтора месяца – брак отца с гувернанткой и признание внебрачных дочерей, для чего отцу пришлось перейти из католичества в православие со сменой имени Альберт на Андрей. Все это Иван должен был воспринимать очень остро, отношения с мачехой и у него, и у его старшей сестры Марии были весьма напряженными. Однако, возможно, причина была более практического свойства и состояла в необходимости оформить развод Ксении Леонидовны с Сергеем Колосовым. О расторжении их брака нам ничего неизвестно, но сам Сергей Колосов, согласно его дневниковым записям 1912 года, был рад перелистнуть эту страницу[36]. Как и Ксана, по возвращении в Российскую империю он немного изменил свою фамилию и начал новую жизнь как Сергей Григорьевич Колос, впоследствии став известным украинским художником. Ксана же оставалась по документам Колосовой, а в качестве псевдонима стала использовать фамилию Богуславская, несмотря на амнистию. Именно этой двойной фамилией – Колосова-Богуславская – она позже подпишет упомянутое заявление о приеме в ПГСХУМ, в мастерскую Пуни, в ноябре 1918 года. В том же заявлении, в графе «художественную подготовку получил» она напишет: «В [19]10 году, в Академии Неаполя и частных академиях Парижа». Точнее было бы написать не в 1910, а в 1912 году, но таким мелочам Ксана обычно уделяла мало внимания.

Ксана в черной шляпе. 1912, Париж

Частное собрание*

Н. Харитонов Портрет в черном. 1913

Фото с весенней выставки в залах Императорской Академии художеств, Санкт-Петербург

Ксана в украинском костюме. 1911, Карпаты

Частное собрание

Прибытие Ксаны в Петербург сразу внесло некоторое оживление в художественную жизнь города. На весенней выставке 1913 года в залах Императорской Академии художеств под названием «Портрет в черном» был выставлен ее портрет кисти ученика Репина Н. В. Харитонова, путешествовавшего по Европе в 1912 году. Художник и модель гипотетически могли встретиться в Париже. Харитонов принадлежал к академическому направлению живописи; в Петербурге Ксана и Иван оказываются связаны с более радикальными и прогрессивными кругами. Квартира молодой пары в мансарде на Гатчинской, 1 на полгода становится центром притяжения футуристов.

Поэт Велимир Хлебников был в 1913 году частым гостем у Пуни, он испытывал к Ксане безответное влечение, и ее рассказы о гуцульском фольклоре нашли отражение в его творчестве. Много позже, уже в 1960-е годы, исследователи пытались узнать у Ксаны подробности этих бесед, на что она отвечала: «Хлебников бывал у нас, как и все, каждый день, сидел, как унылая взъерошенная птица, зажав руки в коленях, и либо упорно молчал, либо часами жонглировал вычислениями. Или с восторгом говорил о дневнике Марии Башкирцевой, которую он считал гениальной, и всяческие, даже самые мелкие события ее жизни считал точкой отправления будущих мировых событий. Он, действительно, воображал, что был влюблен в меня, но, думаю, это оттого, что я ему рассказывала массу преданий и легенд горной Гуцулии, о мавках и героях. Разговаривал же он с Пуни всегда долго, оба – о чем-то своем, об искусстве, живописи, поэзии. Я же была менее настроена к созерцательному существованию» (из письма Ксаны А. Е. Парнису от 21 сентября 1964 года)[37]. Бенедикт Лившиц в книге воспоминаний «Полутороглазый стрелец» подтверждает и дополняет красочными деталями историю этой влюбленности: «Вдруг ‹…› Хлебников устремился к мольберту с натянутым на подрамок холстом и, вооружившись кистью, с быстротою престидижитатора принялся набрасывать портрет Ксаны. Он прыгал вокруг треножника, исполняя какой-то заклинательный танец, меняя кисти, мешая краски и нанося их с такой силой на полотно, словно в руке у него был резец. Между Ксаной трех измерений, сидевшей рядом со мной и ее плоскостным изображением, рождавшимся там, у окна, незримо присутствовала Ксана хлебниковского видения, которою он пытался овладеть на наших глазах. Он раздувал ноздри, порывисто дышал, борясь с ему одному представшим призраком, подчиняя его своей воле, каждым мазком закрепляя свое господство над ним. ‹…› Наконец Велимир, отшвырнув кисть, в изнеможении опустился на стул. Мы подошли к мольберту, как подходят к только что отпертой двери. На нас глядело лицо, довольно похожее на лицо Ксаны. Манерой письма портрет отдаленно напоминал – toutes proportions gardées (франц. при всей условности сравнения) – Ренуара, но отсутствие „волюмов“ – результат неопытности художника, а может быть, только его чрезмерной поспешности, – уплощая черты, придавало им бесстыдную обнаженность. Забывая о технике в узком смысле слова, я видел перед собою ипостазированный образ хлебниковской страсти. Сам Велимир, вероятно, уже понимал это и, как бы прикрывая внезапную наготу, прежде чем мы успели опомниться, черной краской густо замазал холст»[38]. Таким образом, к огромному сожалению, этот живописный портрет сохранился только в описании Лившица. Позднее Хлебников сделал рисунок «Мавки», демонического персонажа южнославянской мифологии, который связывают с образом Ксаны. С момента их знакомства полуженщина-полурыба Мавка, прекрасная лицом и отвратительная сзади, с торчащим «мешком с кишками», прочно входит в стихотворные и прозаические произведения Хлебникова, являясь олицетворением смерти и влечения.

Вот один из ярких примеров, написанный в 1913 году:

Гевки, гевки, ветра нету, Да, Оксана, ветра ни! Бросьте, девы, песню спету, Сюда идут легини. Виден Дид (сюда идет), Неразлучен с жесткой славой, Семь уж лет, как он живет, Сей гуцул, с свирепой Мавой. Нет, не сказки. Нет, не бредни, Маву видели намедни: Косу мыла ей река, Возле с нею старика, Мрачно красные уста И овечьим руном, В воде смятой табуном, Улетала борода. Но только, только тихо таю, А почему и как, – не знаю. Она белей, косой пологая, Влеча ужа в своих перстах. Коса желта, морями многая, И рыбья песня на устах. А сзади кожи нет у ней, Она шиповника красней. И красносумрачный мешок Торчит, из мяса и кишок, И спереди, как снег, бела она, И сзади кровь, убийство и война. Ужасный призрак и видение, Улыбки ж нету откровеннее. О, как свирепы эти чары, О <них> учили песни стары.

Ксана в гуцульском костюме. 1911, Карпаты

И. Пуни

Хлебников читает стихи Ксане. 1914

Бумага, тушь. Частное собрание

Юная Ксана стала музой поэта, возбудив его воображение своими красочными историями, но едва ли тогда отдавала себе в этом отчет. Десятилетиями позднее она писала Харджиеву, обращаясь по его просьбе к годам своей молодости и воспоминаниям о поэте: «Я читаю Хлебникова (когда могу) и припоминаю разговоры по поводу многих стихов и их origine (часто почти детские источники вдохновения – польский эпос, книги шляхетские). Думаю – как странно, что если б меня не забросило в Карпаты, к гуцулам, где тоже крестьянский поэт-самоучка Шекерик-Доников мне рассказывал эти легенды горные о мавках-ведьмах, о героях и т. д. Конечно, нечем гордиться, я тогда вовсе не оценила, и мучил он меня порядочно цифрами и чертежами» (из письма от 24 июня 1961 года)[39]. Ксению Леонидовну в тот период больше интересовала не литературная, а художественная сфера, которой посвятил себя Иван Пуни.