Ольга Муромцева – «БУ-ММ!». Подлинная история Ксаны Богуславской и Ивана Пуни (страница 2)
Свидетелей и непосредственных участников событий, способных достоверно изложить свои версии становления авангарда, оставалось в живых немного. По меткому замечанию вдовы Михаила Ларионова, Александры Томилиной, которая, как и Ксана Пуни, отдала все силы сохранению и приумножению славы своего супруга, «воспоминания более молодых – каждый излагает на свой лад и по собственному разумению»[8]. Кроме собственной памяти и рассказов покойных мужей (в случае Томилиной), для сохранения наследия художников дамы могли бы рассчитывать на помощь исследователей и коллекционеров. Наиболее ярким из них был Николай Харджиев. С ним переписывались обе вдовы. Впрочем, Харджиева, который активно способствовал построению истории авангарда и роли в нем его любимых персонажей, Пуни интересовал только из-за его отношений с Малевичем, а Ксана – в связи с другим любимым героем – Велимиром Хлебниковым[9]. Ранних работ Пуни на полуподпольном рынке произведений искусства в СССР почти не было. Поэтому его творчеством глубоко не занимался Георгий Дионисович Костаки, хотя и пользовался каждой возможностью приобрести работу Пуни. Это же касается и других легендарных советских коллекционеров, например Ильи Самойловича Зильберштейна, также состоявшего с Ксаной в переписке. Французских, швейцарских и немецких искусствоведов и коллекционеров интересовала в основном зрелая живопись Пуни, к которой он пришел в последние десятилетия своей жизни. Особое положение среди них занимает швейцарец Герман Бернингер. Он сосредоточился исключительно на собирании работ Пуни и даже издал двухтомный каталог-резоне Пуни[10], подготовленный арт-критиком Жаном-Альбером Картье при активном участии Богуславской. Однако позже Бернингер немало навредил наследию художника из-за своей неразборчивости, о чем будет подробно рассказано ниже. Что же касается Ксаны, то решив самостоятельно реконструировать творческую биографию супруга, опираясь на свою память и фантазию, она писала Виктору Шкловскому: «Очень много работы, просто дохну, и никто не может помочь» (сентябрь 1959 года) и «абсолютно некому доверить продолжение не карманное, а сердечное» (ноябрь 1962 года)[11]. Собственная история Ксении Богуславской, лишь пунктиром намеченная как часть жизнеописания Ивана Пуни, до сих пор не была изучена и написана. Мы хотим исправить эту несправедливость, тем более что в процессе исследования нам открывался сюрприз за сюрпризом, а история эта местами напоминает авантюрный роман.
Глава 1
Ксана. Ранний период
Бедная жена художника Пуни! Ну попадет она в музей, и никто никогда не узнает, было ли у нее лицо!..
XX век – эпоха раскрепощения женщины. Волны феминизма сменяли друг друга через десятилетия и приносили с собой укороченные фасоны платьев и причесок, возможность получения высшего образования (в том числе художественного) и реализации в разных сферах, наконец, право выбора личной судьбы – жизни в союзе с мужчиной или нет. Ксения Леонидовна Богуславская-Пуни, находясь каждый раз на гребне новых веяний, пользовалась ими вполне, как и арсеналом традиционных женских приемов и уловок, которыми владела в совершенстве. Она не вошла в пантеон амазонок авангарда, хотя в 1910-е наряду с Экстер, Удальцовой, Поповой и Розановой участвовала в череде эпатажных выставок, а в последующие годы пробовала свои силы в создании театральных эскизов и иллюстраций. Действуя исходя из здравого смысла, трезво оценив масштаб и характер своих талантов, или по наитию, Ксения Леонидовна выбрала для себя другую роль – музы, помощницы, добытчицы, организатора и продюсера, наконец.
Отец Ксаны, Леонид Иванович Богословский. Ок. 1890, Одесса
Частное собрание*
Все иллюстрации, отмеченные в книге символом *, публикуются впервые.
Ксана. 1899, Одесса
Частное собрание*
В 1932 году Бенедикт Лившиц писал: «Не было бы никакой необходимости так подробно задерживаться на личности Ксаны Пуни, если бы не Хлебников, которому она нравилась чрезвычайно»[12]. Между тем Ксана, как ее называет Лившиц вслед за всеми знакомыми, имеет перед историей искусства ряд куда более значимых заслуг, чем факт кратковременной и безответной влюбленности в нее со стороны Велимира Хлебникова. Ее значение для истории искусства вообще и для становления и развития авангарда в частности обусловлено той поддержкой, которую Ксана оказывала своему мужу в качестве половины монолитного тандема Пуни-Богуславская – сперва в героические 1913–1919 годы, потом в эмиграции и, наконец, после его смерти. О втором и тем более третьем этапе ее деятельности Лившиц ничего знать не мог, о первом же этапе знал – но как современник не придавал большого значения. Только многие годы спустя стало понятно, какую роль в искусстве модернизма сыграли организованные четой Пуни в 1915 году проекты – первая и последняя футуристические выставки картин «Трамвай В» и «0,10».
Ксения Богуславская была женщиной активной и жизнелюбивой – или, пользуясь терминологией Л. Н. Гумилева, пассионарной. Более того, она имела некоторую склонность к авантюризму и в достижении поставленных целей легко прибегала к разным безобидным (и не очень) мистификациям. Одной из первых мистификаций Ксаны стала ее собственная фамилия. Выяснить, что Богуславская – это псевдоним, а затем отыскать исходную фамилию оказалось непросто; этой фамилии нет даже в двухтомном каталоге-резоне Ивана Пуни.
До 1913 года никакой Ксении Богуславской в природе не существовало, а была Ксения Богословская, в замужестве (с 1910 года) Колосова. Обстоятельства, сопутствовавшие сменам фамилий, изложены с ее слов в упомянутом каталоге. Согласно этой истории, в 18-летнем возрасте (шел 1910 год) Ксана связалась с революционерами и даже была арестована, затем бежала из-под ареста, специально вышла замуж, чтобы сменить фамилию, и затем вместе с мужем уехала за границу – сначала в Галицию, затем в Неаполь (об этом подробнее ниже). Каковы бы ни были причинно-следственные связи в этой истории, роль Сергея Колосова (так звали первого мужа Ксаны)[13] в ее судьбе на этом исчерпывается. В Неаполе Ксана встретила Ивана Пуни, весной 1913 года приехала к нему в Петербург, где и начала новую жизнь, взяв фамилию Богуславская, до такой степени похожую на свою девичью фамилию, что раньше иногда ее так называли по ошибке.
Фактические данные о ранних годах Ксаны были найдены нами в архивах и выглядят они следующим образом.
Ксения Богословская родилась в Одессе 24 января 1892 года. Ее отец Леонид Иванович Богословский (01.01.1854, Ярославская губ. – 22.07.1902, Талиенван, Квантунская обл.) был военным[14]. Он дослужился до звания подполковника, был командиром 7-й роты 12-го Восточно-Сибирского стрелкового полка и заведующим хозяйством полка. В мае 1898 года прибыл на Квантунский полуостров из Одессы, где служил с 1876 года после окончания Одесского пехотного юнкерского училища. В 1900 году его полк в составе экспедиционного отряда полковника Анисимова участвовал в усмирении боксерского восстания в Китае, в результате которого Циньская империя впала в еще большую зависимость от Запада, а Россия укрепилась в Порт-Артуре[15]. Леонид Иванович скоропостижно умер от дизентерии 22 июля 1902 года в армейском госпитале. Когда это произошло, его жена Вера Федоровна с двумя детьми находилась там же, в Порт-Артуре. В каком году он пригласил их к себе, точно неизвестно; видимо в 1899-м, когда его положение приобрело некоторую устойчивость, насколько это у военных вообще возможно: 10 марта 1899 года он был назначен начальником гарнизона в г. Бицзыво и пробыл в этой должности до 10 мая 1900 года. Последняя известная фотография Ксаны в Одессе также датирована 1899 годом.
Ксана с братом и матерью. 1898, Одесса
Частное собрание*
Первые 7 лет своей жизни Ксана провела в Одессе, затем четыре года – на Квантунском полуострове. 20 июня 1903 года они с мамой и братом все еще находились в Порт-Артуре – сохранилось датированное этим днем письмо, в котором Вера Федоровна хлопотала о пересчете полагавшейся ей как вдове пенсии. Вскоре Богословские отправились в Россию, и 1 сентября 1903 года Ксана уже числилась среди воспитанниц женского училища Терезии Ольденбургской в Санкт-Петербурге (Каменноостровский пр., 36)[16]. Училище находилось совсем рядом с домом, в котором Богословские поселились (ул. Бармалеева, 33, кв. 6). Основным источником доходов для них была военная пенсия за умершего главу семьи; последнюю попытку убедить Главный штаб пересчитать пенсию в сторону небольшого увеличения Вера Федоровна предприняла 11 августа 1907 года – это письмо писалось ею уже на Лахтинской ул., д. 30, кв. 27[17]. О самой Вере Федоровне Богословской (26.04.1858–16.08.1921, Петроград) известно мало. В послужном списке ее мужа записано: «Женат первым браком на дочери поручика Алабугина девице Вере Федоровне, родившейся 26 апреля 1858 г., вероисповедания православного». За три года до ее рождения некий Федор Алабугин, подпоручик Якутского пехотного полка, был награжден орденом Св. Анны 3-й степени с бантом за мужество и храбрость в Крымской войне[18]. Вероятно, это был отец Веры Федоровны, Ксанин дед. Кроме тщетных прошений о пересчете пенсии за умершего мужа, от Веры Федоровны сохранилась пара записок (1911 и 1913 годов) в почтамт по месту службы сына Леонида, извещающих о том, что он заболел и прикован к постели. В свидетельстве о смерти Веры Федоровны, выданном в больнице Эрисмана 16 августа 1921 года (ей было 63 года), причиной смерти значится «старческая дряхлость». Последние годы она жила вместе с сыном по адресу Петрозаводская ул., 3, кв. 38. В письмах к Ксане, написанных уже после смерти матери, Леонид, желая подбодрить сестру, неоднократно припоминал материнскую присказку «Ксана – молодец».