Ольга Моисеева – Путь Орла (страница 3)

– Чем же ваша обувь отличается от остальной?

– Мы работаем на индивидуальный заказ и делаем высокохудожественные вещи, а не ту бесцветную однотипную обувь, которую привыкли носить люди со времени окончания Второй Мировой Войны. Тогда было важно одеть хоть что-то. Теперь люди в большинстве своём стали более чуткими к фасону, расцветке, стилю. Например, разве Вам бы не хотелось приобрести туфли с оттенком Вашей личности, индивидуальности, которая присуща только Вам и никому другому?

Я совсем не заметила, как съела все булочки, лежавшие на тарелке и выпила весь кофе, слушая своего собеседника. Он галантно проводил меня до моего места и растаял в темноте. На сцене уже начиналось уже новое действо.

….Я уже говорила о том, что всюду сопровождала свою подругу Маришу. Наша дружба началась ещё с самого детства, когда мои родители попали в автокатастрофу, и я переехала к бабушке в Москву. По соседству жила очень культурная интеллигентная семья музыкантов (это значительно позже родители Мариши приобрели свой дом, а сначала их квартира располагалась на одной площадке, что и квартира моей бабушки).

Родители Мариши были тогда музыкантами Московского Симфонического Оркестра. Елена Сергеевна играла на скрипке и кроме этого пекла изумительные торты, хотя это умение никак не отражалось на тонкости её осиной талии. Я помню, когда мне впервые посчастливилось попробовать её грушевую шарлотку, целую неделю я не могла есть ничего кроме этой шарлотки, и даже сначала напрочь игнорировала школьные завтраки и обеды. Я помню, когда бабушка пожаловалась на это Елене Сергеевне, мать Мариши ласково потрепала меня по волосам и сказала:

– А хочешь, я иногда буду печь тебе свои торты и пироги с начинками?

Я энергично закивала, обрадованная предложением Елены Сергеевны. С тех пор она периодически особенно по праздникам приносила нам свою стряпню, а так как праздников было много, то и угощенье у меня всегда было.

Что касается отца Мариши, то Павел Карлович являлся выдающимся виолончелистом. Он был немцем по происхождению и с немецкой педантичностью и аккуратностью относился ко всему, что его окружало: к жизни, людям, профессии. Но он был добрым немцем, и мы часто слушали его воспоминания о Германии, о том городе, где прошли его детство, юность. Хотя и Россию он тоже любил, ведь он нашёл здесь себя.

– Талант, где бы он ни был, в любой части света, пробьёт себе дорогу, – любил говорить Павел Карлович.

Я помню, как впервые услышала тонкий чистый голос Мариши, когда она выступала на семейных концертах, устраиваемых специально для гостей. А затем была школьная филармония, множество конкурсов, на которых дебютантка, участница Мариша Павловна Дрейфур неизменно одерживала победы.

Она без труда поступила в Московскую Консерваторию, основанную Николаем Рубинштейном, правда, однажды чуть не вылетела оттуда. Причиной послужила незапланированная влюблённость Мариши. Её избранник не отличался особым пристрастием к музыке, но часами проводил в ночных клубах и игорных домах, казино. Что могло привлечь утончённую красивую девушку к подобному грубияну долгое время для всех оставалось загадкой, и вообще, Марише почему-то совсем не везло на мужчин: попадались либо рохли, не имеющие собственного «стержня» «маменькины сынки», либо тираны, мечтавшие вылепить из утончённой Мариши домохозяйку, бесплатно обслуживавшую их и приготовлявшую котлеты и борщи; либо альфонсы (вроде Эдмонда), постепенно вытягивающие их Мариши её деньги и делавшие свою карьеру в лучах её славы.

Борщи Мариша готовить не умела, «маменькиных сынков» не переносила на дух, оставались умелые манипуляторы, в руках которых Мариша становилась настоящим пластилином, но Мариша, словно бы, и не замечала этого.

….Родителей я совсем не помнила. Помнила только тёплые мамины руки, чёрные волосы и голубые глаза, смотревшие на меня искренне и с лаской. Что же касается моего отца, то в моём сердце остался образ мужественного человека, всегда элегантного; я помнила его приятный баритон, а затем впоследствии я старалась во всех своих будущих избранниках услышать именно этот баритон.

Когда умерла бабушка после её похорон, меня пригласил к себе нотариус и, вскрыв завещание, сказал, что я, оказывается, являлась наследницей крупного состояния; а так как из родственников у меня больше никого не осталось, то я имела право сразу же вступить в наследство, выполнив ряд формальностей. Кроме крупного счёта в банке мне досталась ячейка с хранившимися в ней ожерельем – семейной реликвией, переходившей из поколения в поколение.

Однажды я пожелала взглянуть на это ожерелье, обраставшее множеством слухов, и была поражена. Камень, обрамлённый золотом, являлся настоящим алмазом, и кроме того, он изменял свои цвета, становясь то фиолетовым, то жёлтым, то синим, розовым или красным.

Однажды я нашла письмо бабушки в столе, в котором была изложена вся история этой семейной реликвии. Именно из этого письма я узнала, что история камня начиналась со времён Мариии-Антуанетты.

Когда я взяла ожерелье в руки, оранжевый яркий свет, исходящий от камня, так сильно ослепил меня, что я зажмурилась. Слава богу, что вокруг меня в тот момент никого не было, иначе работник банка заподозрил бы неладное и мог уличить меня в колдовстве. Вокруг было холодно, поэтому я закрыла ячейку ключом и вышла из хранилища.

Ко мне вышел служащий банка в строгом тёмно-синем костюме с галстуком оливкового цвета. Если бы не этот галстук, он вполне мог бы сойти за старшеклассника. Галстук, действительно, выглядел очень нелепо. На вид ему было лет двадцать пять, не больше, но это лицо с многочисленными веснушками можно было бы принять за лицо подростка.

– Майков Станислав Владимирович, – представился служащий.

Я протянула ему ключ от банковской ячейки.

– Юлия Андреевна, Вы решили оставить содержимое ячейки?

– Да, держать его в доме без сигнализации было бы непростительной глупостью, – ответила я.

Парень подобострастно улыбнулся мне:

– Конечно, конечно, я понимаю. Вы совершенно правильно делаете.

«Конечно, – подумала я, – ещё бы тебе не улыбаться и не угождать мне, за эту ячейку я плачу банку хорошенькую сумму».

– Но я приняла решение снять некоторую сумму со счёта на покупку собственного дома.

– Велика ли эта сумма? – поинтересовался служащий банка.

Я назвала цифры.

– О, конечно, Вы можете подойти за ней через двое суток. это слишком крупная сумма, чтобы выдать её Вам немедленно.

В действительности, я решила тогда приобрести свой дом недалеко от дома Мариши рядом с Москвой – мне надоело дышать этим пыльным воздухом, слушать регулярно за стеной пьяные крики соседей и гудки надоедливых автомобилей, заполнявших целиком весь город, подобно наводнению. К тому же, и сосредоточиться над своими статьями мне было бы сподручнее среди этой умиротворяющей тишины.

Была ещё одна причина. Почему я так сильно спешила с покупкой дома. Андрей, мой жених, давно поговаривал об этом. Он давно мечтал о собственном доме, но не мог себе позволить «подобной роскоши» срочно. Было время, когда мы задумали оформить кредит, но именно в тот момент, когда Андрей и я приняли такое решение уже после похорон бабушки, меня вызвал нотариус.

– Ты у меня просто золото! – Андрей был рад несказанно новости о моём наследстве, тогда он расцеловал меня всю с головы до ног, он был на десятом небе.

Я и не думала его ни в чём упрекать, однако он заверил меня, что со временем будет вкладываться в семейный бюджет не меньше моего.

– Вот поработаю ещё немного в среднем звене, и шеф обязательно доверит мне руководство над частью продукции. Будут, правда, периодические командировки, но зато и зарплата заоблачная.

Мы подали с ним заявление в ЗАГС, и в этот день я рассказала Андрею об ячейке с легендарным ожерельем.

– Ожерелье? Может быть, его продать и купить престижный дом с роскошным садом? Ты же всегда мечтала о саде.

– Моих денег вполне хватит на покупку хорошего дома недалеко от Мариши. И сад там тоже будет роскошным, вот только жаль без магнолий.

– А зачем тебе магнолии, милая?

– Я люблю магнолии.

– Неужели это ожерелье такое необычное?

Я поведала ему о том, что случилось около ячейки в банке, о том свете, что исходил от камня.

– В семейных хрониках этот алмаз почему-то называется «Глазом орла».

– Алмаз?

Андрей был удивлён и поражён одновременно.

– Если он такой огромный, как ты его описываешь мне, должно быть, он стоит баснословных денег.

Тогда я пожала печами и уверила жениха в том, что в любое время его можно будет продать, но пока мне бы не хотелось этого делать.

– Почему?

– Семейные реликвии нельзя продавать. У меня такое ощущение, что, если я сделаю это, то перешагну через запретную черту, и несчастья посыплются на нашу семью. И потом, бабушка всю жизнь хранила этот алмаз, невзирая на финансовые затруднения, хотя давно могла сделать это. Мне кажется, она не сделала это по одной единственной причине.

– Какой же?

– Камень обладает необычной силой, в которую моя бабушка верила.

Андрей был высоким молодым человеком с густой шевелюрой чёрных волос и такого же цвета глазами. Загорелая кожа после очередного отдыха в Египте, куда мы ездим каждое лето, придавала ему большое сходство с Антонио Бандеросом в молодости – одним из моих любимых киноактёров Голливуда. И улыбка у Андрея была так же притягательна, как и у Бандероса, вот только не всегда хватало той мексиканской страсти, которую демонстрировал последний с экранов кино. Во всяком случае, он мне нравился, и это было главным.