Ольга Моисеева – Аватары тьмы (страница 9)

— Как позже выяснилось из официального экспертного заключения — ничем. Оказалось, что-то разорвало его тело изнутри, а не снаружи.

— Изнутри?! Как это?

— А бог его знает, — развёл руками Иван Игнатьевич. — Что-то попало внутрь мышц и потом разорвало ткани, но что именно — определить, к сожалению, так и не удалось.

— Разве так бывает? — потрясённо прошептала Вера.

Ей захотелось ещё раз совместить светаки, чтобы убедиться, что следователь говорит правду, но она опасалась, что не достаточно успокоилась, чтобы удержать контроль. Да и интуиция подсказывала: трудно найти человека, ещё меньше похожего на фантазёра, чем Васильков. Да и зачем ему такое выдумывать?

— В моей практике ничего подобного ни раньше, ни за последнее время не было, — устало вздохнул Иван Игнатьевич. — Не дело, а какой-то сплошной набор несуразностей и вопросов без ответов… Тех, кто похитил из больницы вашего дедушку, найти не получилось, понять, что его так зверски изуродовало — тоже. Да и как он умудрился так долго оставаться живым после наезда, с переломанными костями, разрывами внутренних органов и проткнутым им же самим горлом, тоже осталось загадкой.

— А машина? Ну, в смысле, водитель, который его сбил?..

— Машина оказалась угнанной, водитель скрылся, задержать его по горячим следам не вышло, а потом, когда выяснилось, что это самоубийство… — следователь махнул рукой, давая понять, что с поисками не очень-то и надрывались. — В общем, угонщика не нашли.

Дверь кабинета открылась, кто-то хотел войти, но Иван Игнатьевич его отослал, сказав, чтоб зашёл попозже. Вера в это время отпила ещё минералки, собираясь с силами и мыслями. Только Васильков отошёл от двери, как у него зазвонил телефон. Пока он отвечал, из его светака вдруг полыхнуло красным, словно огромный красный протуберанец вырвался вперёд и стал чернеть на краях. Вера подвела свою светотень поближе и осторожно, с опаской наслоила на протуберанец и сразу поняла, в чём дело: сердце! Сердце следователя буквально вспыхнуло перед глазами белым огнём, словно готовясь взорваться, а чёрный, сжимавшийся ореол протуберанца… о боже!

— Иван Игнатьевич! — взвизгнула Вера, уставившись на него вытаращенными глазами, словно у него за спиной прямо из шкафа выскочил маньяк и уже замахнулся топором, готовый разрубить следователю череп.

— Перезвоню, — бросил Васильков в трубку и, нажав отбой, быстро спросил: — В чём дело?

— Вам срочно надо к врачу, у вас сердце вот-вот не выдержит! Пожалуйста, езжайте в больницу, скажите, пусть сердце проверят!

— Давайте-ка ваш пропуск, — следователь снова сел за стол.

— Но я не шучу и не выдумываю, я это видела, так же ясно, как и про вашего сы… — Вера осеклась, встретившись с Иваном Игнатьевичем взглядом. — Извините, я не буду больше упоминать, но вы должны мне поверить! Если вы не поедете в больницу, вы умрёте!

— Ну хватит! — он подписал пропуск и сунул его девушке прямо в руку. — Идите уже, гражданка Острожская, домой! всего доброго!

В отчаянии от того, что он ей не верит, Вера снова совместила светаки. Стараясь не задеть красный, с пока ещё тонким, но расширявшимся — хоть и медленно-медленно, но всё же! — чёрным ореолом, протуберанец, она стала искать что-нибудь, что могло бы убедить Василькова, и выпалила о первом, что попалось ей на глаза:

— Вчера вы повредили большой палец левой ноги возле ногтя, но всё пройдёт, это ерунда, а вот сердце!

— Вы и так отняли у меня массу времени! — разозлился следователь. — Не вынуждайте выводить вас насильно.

— Да-да, я уже ухожу, — Вера поднялась и пошла к выходу. — Спасибо за приём.

Дверь в кабинет снова открылась, и на этот раз Васильков впустил вошедшего, коротко бросив:

— Заходи.

На пороге Вера обернулась:

— Пожалуйста! Это очень серьёзно!

— Да понял я, понял! — гаркнул следователь.

Что-то в его голосе успокоило Веру.

— До свидания! — она вышла и, закрыла за собой дверь.

— А чего серьёзно-то, Иван Игнатьевич? — спросил пришедший к следователю опер.

— Да так… не бери в голову, — проворчал тот.

Вчера он забыл взять в ванную очки и сослепу отхватил с мясом — так что кровь пошла — цеплявшийся за всё ноготь на большом пальце левой ноги: касаться им ботинка до сих пор было больно. Об этом глупом и незначительном инциденте Васильков, конечно же, не сказал никому, даже жене.

Глава 3. Плотный контакт

До того, как в двенадцать лет встретить учителя, Андрей кочевал по детдомам, откуда сбегал, кажется, раз двадцать, — сколько точно, он уже счёт потерял… Просто делал это при любой возможности, жил этим, ежедневно, ежечасно ловя момент для побега. Это было гораздо увлекательнее, чем сидеть в ненавистном детдоме в ожидании, что однажды вдруг заявятся мама с папой и скажут: «Здравствуй, дорогой наш любимый сынок, как долго мы тебя искали!» и заберут домой. В отличие от большинства детей, Андрей о таком никогда не мечтал. И вовсе не потому, что рос циничным испорченным хулиганом, который уже с малолетства не способен верить в хорошее и глубоко разочаровался во всех взрослых. Нет, Андрей на самом деле был тем ещё мечтателем! Только кому же интересно фантазировать о заведомо несбыточном? Ведь родители не потеряли его случайно, не забыли в супермаркете и не были алкоголиками, которые потом могли завязать с пьянством, раскаяться и отыскать своего мальчика. Нет. Родители Андрея умерли, и он знал это совершенно точно. Видел, осязал, понимал — трудно подобрать слово для описания той, будто обрезанной ножом, кровной связи, состояние которой он чувствовал так же ясно, как болячку на сбитой коленке. И не только у себя.

Про других детей Андрей тоже мог точно сказать, живы их родители или нет. У большинства, кстати, хотя бы один ближайший предок определённо был жив, однако, несмотря на это, настоящая связь с ним у потомка отсутствовала. Не была обрезана, как в случае смерти родителя, а просто засохла, сгнила или даже рассыпалась в пыль. Да, Андрей видел много уничтоженных кровных связей, но никогда не говорил об этом их обладателям, потому что знал: нельзя возродить исчезнувшее. Глупо ждать и надеяться, что твоя биологическая мать вдруг найдётся, если ты для неё давно уже ничего не значишь, и она о тебе даже не помнит. К тем, у кого связь была, пусть даже очень слабая и тонкая, родаки приходили. Пусть изредка, по выходным или вообще раз в год, но обязательно появлялись. А остальным лучше было считать, что и мать и отец умерли.

Как у Андрея. Тогда не терзаешься тупым ожиданием и можешь сам распоряжаться собственной жизнью. Вот он и распоряжался. Пытался, вернее, снова и снова. И хотя, в конечном итоге, всё равно всегда попадался, желание хотя бы ненадолго обрести полную свободу не пропадало в нём никогда. Просто он видел, что работавшим в детдомах чужим взрослым на самом деле нет до него никакого дела, и не понимал, почему должен именно их слушаться. Их контроль раздражал, да так, что терпеть невозможно…

А ещё было так приятно ощутить их панику, когда его бегство обнаруживалось! Расшевелить закостеневшие, профессионально деформированные души и смотреть, как там прорастают — пусть даже в основном неприятные, однако всегда по-настоящему живые — чувства. Воспитатели, по большей части, конечно, злились на него и боялись привлечения к ответственности, если с мальчишкой случится беда, но вместе с тем порой улавливалось и искреннее сочувствие, волнение, как он там один, в холоде и голоде… В любом случае, Андрей переставал быть для них пустым местом, и что бы воспитатели ни чувствовали, они думали о нём, как об особенном мальчике, сразу выделяя его из общей биомассы приютской детворы, и это грело его одинокую душу.

Но однажды Андрей перестарался: во время автобусной экскурсии он убежал так далеко, что вообще перестал чувствовать людей, и, что ещё хуже, забрёл слишком глубоко в лес. Сообразив, что больше не слышит шума дороги и не видит никаких просветов, мальчик остановился и, закрыв глаза, сосредоточился, пытаясь уловить хоть какие-то отблески человеческих эмоций — ничего. Пройдя метров пятьсот куда глаза глядят, он попробовал снова — и опять безрезультатно. Задрал голову, припоминая, где было солнце, когда он вбежал в лес, но тщетно, потому что просто не обратил на это внимания. Походив ещё с полчаса в разных направлениях, Андрей понял, что заблудился.

Мобильный телефон остался у взрослых — воспитатели всегда хранили оплачиваемые детдомом гаджеты у себя, чтобы дети их не разбили, не потеряли или их не украли. Телефоны выдавали по просьбе, в случае необходимости, а во время экскурсии — какая необходимость? Слушай экскурсовода, а потом, вернувшись в автобус, сможешь воспользоваться телефоном, если тебе надо, да и то — строго дозировано. Но Андрей в автобус не вернулся — он улучил момент, когда все отвлеклись, и тихонько сбежал, а потом чесанул в лес — вот и вся история, как он остался в глухой чащобе совершенно один и без связи.

В панике он завертелся на месте, всматриваясь в просветы между деревьями — вдруг там есть тропинка или мелькнёт что-то знакомое, — но лес везде выглядел абсолютно одинаково.

— Эй! Я здесь! — громко закричал он, потом приложил руки ко рту рупором и позвал что есть мочи: — Мария Андреевна! Пётр Семёнович!