Ольга Михайленко – В городе Е (страница 3)

Надпись в правом нижнем углу мурала гласила «Тропа героя». «Хм, странная у героя тропа, вросла в него чудовищем и не отпускает», – подумал Игорь, и развернувшись, занес уж было ногу продолжить бег. Но вдруг остановился. Фраза «тропа не отпускает» как будто взорвала внутреннюю плотину, мысль на минуту остановилась, пораженная внезапной свободой, и хлынула с бешенной скоростью, заставляя сердце стучать уже не от бега – он смог выразить то, что мучило его уже несколько лет.

«Тропа не отпускает героя. Эта бестия вросла в меня и окостенела, и не дает мне плыть. Не дает плыть.» – Игорь присел на траву.

Сентябрь перевалил за середину, но все еще радовал теплым солнцем. Пустынная в выходное утро улица предоставила Игорю возможность уединения и полного погружения в волны своих мыслей. Теперь он смотрел не на фальшивый барельеф, он смотрел на экране памяти кино о своей жизни, и видел, как тропа постепенно врастала в него, вдавалась всё глубже, лишая других траекторий, которых было тысячи еще лет двадцать, да даже десять лет назад. Его мир сузился до одной беговой дорожки, на которой он и закончит свой забег. Нет, это не худшая дорожка, он не жаловался и мог при необходимости доказать даже самому себе, что является достойным человеком, превосходно реализовавшимся в разных плоскостях жизни. Но его мучило что-то несбывшееся, навсегда оставленное у развилки, и сознание того, что с выбранной тропы уже не свернуть до самого финального свистка.

Холод осенней земли дал о себе знать. «Вставай, герой, застудишь геморрой», – едко усмехнулся Игорь и, завернув за угол, медленно тяжело двинулся вдоль забора, глядя себе под ноги. Сделав несколько шагов, он уловил боковым зрением изображение на стене. Оказалось, что барельеф продолжался и на этой поверхности. Здесь тропа героя тянулась лентой через несколько образов. Ближе к углу были руки с раковиной, в которой лежала жемчужина.

«Жемчужина. Жемчужина – плод долгого пребывания на тропе. Мастерство, нельзя приобрести, прыгая с одной тропы на другую. Видимо мастерство – это и есть плата за прощание с другими возможностями.»

Дальше была изображена раковина, закрученная спиралью, слева в нее ныряли дельфины и безобразная рыба с человеческой рукой, а справа стоял классический Геракл, могучий, широкоплечий, его монументальность подчеркивала колонна, на которую он опирался.

«Да-да, прыгнув личинкой человека в круговерть жизни выходишь мужиком, колонной, на которую всё опирается. Все опираются, семья, общество. Лишился возможности прыгать, чтоб стать столпом»

Последним следовало изображения мужского и женского лица. Умиротворенные, они воплощали покой и единение. Женское лицо походило на лицо жены Игоря. Греческие мотивы мурала напомнили ему, как в юности они с Иринкой, еще будучи на этапе свиданий, забрели в музей. Там он обнаружил сходство подруги со статуей греческой богини, и потом долго в шутку звал ее своей богиней. Она улыбалась, смущенно отводя глаза, и это было умилительно.

Игорь стал думать о том, что за каждой тропой закреплены не только события и достижения, но и люди. И выйдя на другую тропу, возможно, никогда не встретить тех, кто сегодня делает его жизнь. Готов ли он попрощаться с ними, ради манящей неизвестности?

Звякнул телефон. Будильник оповещал, что пробежка завершена. Пора возвращаться домой. Его богиня, наверное, уже заждалась.

Иринка пришла к театру драмы гораздо раньше начала спектакля. Подруга писала ей, что вот-вот будет. На ее языке это означало, что на самом деле до встречи еще минут двадцать, не меньше. Иринка улыбнулась, никакой досады на подругу она не испытывала. Когда любишь человека, его недостатки начинаешь считать особенностями, а раздражение умудряешься предотвратить небольшими хитростями, например, назначая время встречи на час раньше необходимого. Иринка считала, что для сохранения гармонии сложность жизни следует уравновешивать легкостью собственного восприятия. Может быть поэтому к сорока годам она так и не стала Ириной Николаевной.

Двадцать минут – это целая прогулка в компании солнечного сентябрьского предвечерья, а если повезет, то и интересное происшествие. Обогнув театр Иринка увидела на стене изображение барельефа. Ее порадовало то, как гармонично граффити было вписано в этот кусочек города: не нарушая целостности этого места, оно одновременно отсылало куда-то к Древней Греции, к ее узорам и мифам.

Начинался барельеф изображением двух лиц мужского и женского. Это не была сцена поцелуя или объятий, но несомненно речь шла о любви, быть может о самом кристаллизованном ее проявлении, оторванном от необходимости телесного и словесного подтверждения.

Иринка попыталась определить, была ли увиденная картина и о ней тоже, о ее отношении к мужу. Что остается от любви, если попытаться ухватить ее за саму сердцевину минуя проявления в материальном мире? Пожалуй, радостное единение, вера в любимого человека, ясное понимание его красоты, желание быть рядом ровно настолько, чтобы быть спутником, а не возницей или грузом. Да, это о ее любви.

Первое изображение перетекало во второе, где человек, но с головой рыбы в сопровождении двух дельфинов нырял в закручивающуюся спираль раковины, и в конце этой спирали выходил дюжим Гераклом.

«Боже, как это хорошо изобразил художник, – восхитилась Иринка, – когда только ныряешь в отношения, ты еще недочеловек. В раскручивающейся спирали совместной жизни ты, совершив свои надцать подвигов сражаясь с собственными чудовищами и очищая авгиевы конюшни, только научаешься по-человечески любить.»

Следующее изображение продолжало ход ее мыслей. В конце пути рождалась жемчужина. Она являлась из открытой раковины, как сама богиня любви Афродита.

Иринка остановилась у конца стены, чтобы еще раз полюбоваться всем муралом, и завернула за угол. Тут ее ждал сюрприз – последний фрагмент изображенной истории. Здесь человек отделялся от хребта рыбы, который видимо еще сохранился в нем, несмотря на то, что путник окончательно обрел человеческие черты. Неожиданный финал заставил Иринку остановиться, чтобы прояснить свои мысли. Она поняла , что художник пошел дальше, за рамки любви двоих. Это история об изменении человека не только в супружеской жизни, но о его преображении в целом. И как и в отношениях с любимым вопрос «Ты меня любишь?», требующий бесконечного подтверждения, постепенно заменяется утверждением «Люблю тебя», не требующем ничего, так это должно произойти в отношениях с миром.

Телефон подал признаки жизни. Подруга уточняла, что будет уже сейчас через пятнадцать минут. Иринка улыбнулась. Она еще не знала, что подарит ей спектакль, но благодаря подруге, одну жемчужину она уже положила сегодня в шкатулку откровений.

Лучший разговор с городом – это разговор наедине. Не упускайте возможности поговорить с ним по душам, и он поведает что-то ценное.

***

Начало декабря было теплым и переминалось с ленивого снегопада в слегка минусовую температуру на мягкую морось под немного выше нуля. Время не для прогулок, мягко говоря, но это не остановило Марину. Она давно хотела рассмотреть ближе стрит-арты, расположившиеся на боках, плечах и ладонях города. Они только дразнили Марину в окно автобуса, то тут, то там выглядывая из-за угла яркими вспышками и, обозначив свое существование, но не дав рассмотреть себя, оставляли легкую оскомину недосказанности, которая медленно унималась, но вновь возвращалась в следующую поездку по городу.

Но когда Марина отважилась на изучение этих самых картин, ее ждало разочарование. Экскурсовод, обутый не по погоде в кеды, повел свою немногочисленные группу не к ярким муралам, которые влекли Марину, а по подворотням, заверив, что именно там обитает настоящее уличное искусство. Они двигались, останавливаясь у стен гаражей, голубятен, заброшек и площадок для мусорных контейнеров. Марина шла в гости к городу с ожиданием вдохновенной беседы о красоте и дыхании жизни, а дверь ей открыл не джентльмен в галстуке, а малоприятный тип в несвежей футболке с застарелыми пятнами, в выцветших спортивках с вытянутыми коленками и, ничуть не смущаясь своего вида, улыбался, выставляя напоказ свои немногочисленные гнилые зубы.

Марина становилась мрачнее, глядя на стены и ограды красивых, но неухоженных зданий, на разноцветные заплатки краски на их поверхности, которыми коммунальщики не успевали замазывать стихийные граффити. Группа останавливалась среди всего этого, чтобы посмотреть на изображенных уродцев, на густую вязь странных письмён, как будто претендующих на какой-то смысл, но лишенных его ввиду невозможности их прочесть. В увиденном Марина не находила ничего, кроме нарочитого желания подчеркнуть всё то неприглядное, что добрые люди прячут, когда встречают гостей. «Любят ли эти художники город? Любят ли людей, которым шлют свое послание?» – думала Марина глубже зарывая в шарф зябнущее лицо.

Проходя мимо мурала, изображающего подводный мир и его обитателей на стене детского дома творчества, экскурсовод презрительно хмыкнул:

А вот это официальный фестиваль стрит-арта. Разве это искусство?

Но разве это не здорово, что дети завернув за угол, вдруг найдут кусочек волшебного подводного мира, а не блеклую глухую стену? – не поняла Марина.