Ольга Медушевская – Теория исторического познания. Избранные произведения (страница 2)
Степень точности и степень новизны полученных данных не является при данном подходе системообразующими параметрами создаваемого синтеза, и поэтому вполне логично исследователи исторического нарратива отказывают данному подходу в научности. «Нередуцируемый идеологический компонент» неотделим от нарративного подхода, это происходит «просто потому, что история не есть наука или, в лучшем случае, есть протонаука с определенными ненаучными элементами своей конструкции»[6].
Соглашаясь с тем, что средствами искусства нельзя создать научное исследование, обратимся к проблеме истории как эмпирической науки, поскольку тогда и только тогда возникает искомый и желаемый диалог с представителями других наук. Для этого необходимо продолжить разграничение теоретических парадигм в историческом сообществе, научиться различать традиционалистскую нарративистскую от феноменологической (по своей основе) источниковедческой (по ключевому понятию). Дополнительную сложность ситуации придает своеобразное двоемыслие, которое также не исключено в сообществе: ученый-историк готов соблюдать все требования академической науки, кроме одного – критически осмысливать собственную исследовательскую методологию, аргументировать ее доказательность.
Суть феноменологического подхода вполне соответствует общенаучным представлениям о непосредственном наблюдении и логике интерпретации данных. Науки изучают реальные взаимосвязи явлений и процессов действительности, выявляют главные, системообразующие связи, представляют результаты изучения в виде теорий, моделей, схем, вырабатывают основания для корректной компаративистики. В источниковедческой теории метод связан с раскрытием информационного ресурса, который закладывается в интеллектуальный продукт при его создании. Человек в процессе своей целенаправленной деятельности создает этот интеллектуальный продукт, продукт имеет материальный образ, в котором и сохраняется, поэтому может служить источником непосредственного наблюдения и интерпретационных процедур. Произведения, созданные целенаправленно и осознанно, соотнесены с человеческим целеполаганием и с реальностью окружающего мира. Общая мысль источниковедческого исследования строится универсально: внутренние параметры информационного ресурса обусловлены экзогенными связями автора интеллектуального продукта (источник как продукт человеческой психики, по определению А. С. Лаппо-Данилевского)[7]. Внешние параметры интеллектуального продукта связаны с условиями его создания в определенных конкретно-исторических условиях (источник – историческое явление, по определению Л. В. Черепнина[8]). Экзогенные и эндогенные параметры формируют информационный ресурс в рамках человеческой деятельности. В свою очередь, это дает возможность построения гипотез, позволяющих интерпретировать смысл его создания и выявлять степени достоверности информационного ресурса.
В рамках данного теоретического направления существует в настоящее время ряд общих алгоритмов, формируется широкий спектр метадисциплинарных исследовательских и научно-педагогических подходов, источниковедческой компаративистики[9].
Формирование предметной области методологии науки происходит постепенно, но получает новое качество, когда возникает ее институционализация. История науки показывает, что это может происходить в рамках академических структур и – что особенно существенно – в рамках университетской науки. В этом – последнем – случае концептуализация предметной области происходит быстрее, поскольку она диктуется необходимостью формирования учебных курсов, учебных изданий и практик преподавания. Известно, что в области методологии истории ряд трудов, в частности «Методология истории» А. С. Лаппо-Данилевского, становятся известными сообществу прежде всего как лекционные курсы[10].
Очень важно, что в структуре отечественной академической науки и университетского преподавания существует наряду с традиционными специальностями специальность, охватывающая предметно историю исторической науки, источниковедение и методы исторического исследования. Этот вопрос имеет принципиальное значение в связи с различением науки и повседневного знания.
Существуют ли объективные, наблюдаемые признаки уровня зрелости той или иной науки, отличающие сформировавшуюся современную науку от повседневного знания? Этот вопрос встал перед научным сообществом в начале ХХ в., когда обозначились первые признаки глобализации, становления информационного общества как явлений, которые требовали нового уровня обобщения. Оказываясь перед лицом новых задач, индивид осмысливает свое поведение, становится личностью; народ обретает новые силы, осмысливая свое историческое поведение и перспективы; подобным образом сообщество осмысливает уровень своего знания, подвергает аналитике исследовательские методы, осуществляет мониторинг способов производства знания. Для этого научное сообщество создает особую предметную область – область логики науки, наукоучения. Именно формирование предметной области наукоучения как логики науки – важный фактор уровня зрелости самой науки, ее отличие от повседневного знания. В свое время, в начале ХХ в., анализируя ситуацию кризиса европейских наук перед лицом грядущих перемен в глобальном мире, основатель современной феноменологии подчеркнул необходимость формирования предметной области наукоучения как признака ее зрелости и как условия динамического развития. Сообщество изменяет себя тем, что делает область научного метода предметом постоянного осмысления и обсуждения. Метод изучается как норма, рассматривается в динамике своего изменения, смены методологий. «Сравнительное изучение этих методических средств, – писал философ, – в которых отразились познание и опыт бесчисленных поколений исследователей, и может помочь нам установить общие нормы для подобных приемов, а также и правила для их изобретения и построения сообразно различным классам случаев»[11].
Формирование предметной области наукоучения выступает как качественно новая стадия: настоящая, зрелая наука, по мысли Гуссерля, делает преподавание метода системообразующим для преподавания науки в университетах[12].
Обратившись с указанными критериями к истории исторической науки, можно отыскать в ней те ключевые позиции, которые выражают ее качественно новое состояние. Важны три позиции: формирование теории и методологии науки, появление новаций в образовательной модели (когда не просто транслируется готовое знание, но начинается обучение методу) и постепенное выявление освоения новых идей сообществом, формирование новой парадигмы. Первый опыт теории исторического знания – «Историка» немецкого ученого И. Г. Дройзена – представлял собой одновременно и курс лекций, в котором он определял место истории и ее метода среди других наук. Как показывают исследователи и публикаторы этого замечательного труда, в момент своего появления в свет он не стал известен, и тем более выдвинутые идеи не могли стать признанной парадигмой для сообщества. Они более созвучны настроениям исторического сообщества в настоящее время[13]. Мимо нашего внимания не проходит и другой значимый индикатор в истории науки – появление в конце XIX – начале XX в. университетских курсов, своего рода «введений» в изучение исторического метода. Некоторые из них неоднократно переиздавались, переводились на другие языки, формировали определенные представления о предмете истории.
Первые опыты встречали в сообществе неоднозначные отклики. Авторы наиболее известного «Введения в изучение истории» (1898) Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобос тщательно разъясняют своевременность обращения к данному предмету, отнюдь не ожидая встречного понимания и поддержки общества. Им известно, что английские историки осудили смелую попытку Э. Фримена прочитать студентам курс лекций о методах исторического изучения. А нам, напротив, известно, что в России на книгу Э. Фримена откликнулся развернутой, глубокой статьей академик К. Н. Бестужев-Рюмин, основатель знаменитых Высших женских курсов: он знакомил с книгой об историческом методе широкий круг русских читателей – педагогов и выдвинул собственную концепцию подобного методологического курса[14].
Русская классика наукоучения в истории – теоретический труд и одновременно лекционный курс «Методология истории» А. С. Лаппо-Данилевского, читавшийся как общий курс с 1906 г. Воспоминания непосредственных учеников Лаппо-Данилевского, его коллег по академической и преподавательской деятельности, интеллектуалов разных поколений, так или иначе испытавших его влияние, позволяют лучше представить, каким образом пробивает себе дорогу новое учение об историческом методе. Выделив учение о методе в особую предметную область, было гораздо легче найти понимание среди специалистов различных областей гуманитарного и естественнонаучного знания, философии. «Естественный союз философии и эмпирической науки» особенно выделяли в деятельности Лаппо-Данилевского его коллеги, философы и историки науки. Смена парадигм происходила и происходит в условиях, способствующих междисциплинарному общению. Среди тех, кому запомнились методологические диспуты, представлены философы, социологи, экономисты, филологи, правоведы, историки. Решающее значение имеет не столько узкая специализация, сколько общность философского мировосприятия. Принимая источниковедческий подход, история как наука наблюдения свободно вступает в диалог с представителями естественнонаучного знания. Разумеется, произведения человека и реальности природного мира изучаются различными методами. Но данный подход создает для разных типов наук возможности взаимодополняемости: человечество – часть мирового универсума, но его особенная, «наделенная сознанием, часть» (А. С. Лаппо-Данилевский), а для философа-натуралиста союз философии и естественной эмпирической науки создает возможность прослеживать преобразование биосферы в ноосферу не только как философскую идею, но конкретно-исторически (В. И. Вернадский).