Ольга Мартынова – Разговор о трауре (страница 2)

Что просто позабыл, что стал тебе судьбою, И знаю лишь теперь, что это за судьба И что это за тьма у глаз твоих и лба.

13 апреля 2011

19 августа

Опять один из таких дней: встаю поздно, спать ложусь рано, сплю по большей части и днем, слушаю реквиемы: Моцарта, Лигети.

20 августа

Корректуру моего текста для «Языка в техническую эпоху» прочитает, за что я очень благодарна, кто-то из сотрудников редакции. Я с этим не справилась.

22 августа

Адриан Ла Сальвиа планирует в своей переводческой мастерской (в рамках Эрлангенского поэтического фестиваля) провести вечер памяти Олега.

25 августа, Эрланген

Однажды Олег, Эльке Эрб и я беседовали здесь о переводе русских стихов. Как будто я лишь где-то об этом читала. Воспоминания не проходят сквозь «паралич чувствительности».

26 августа

Новалис хотел умереть вслед за своей Софи и умер вслед за ней. Он хотел этого много лет, даже несмотря на другую помолвку. Он думал о самоубийстве, но осуществить это ему помешала естественная смерть. Счастливое стечение обстоятельств. (Брехт: «Счастливый случай. Прибегает ребенок. Мама, повяжи мне фартук! Она повязывает ему фартук».)

27 августа

Потребность узнать, как другие пребывающие в трауре справляются с тем, с чем справиться нельзя.

Одна из причин, почему я решила все это записывать.

Аугуста Лаар пишет мне с мужественной откровенностью о своей потере, случившейся двадцать лет назад.

29 августа

30 августа

Любое действие, которое требует определенных навыков – к примеру, сегодня, написать анонс для вечеров памяти Олега в Петербурге, – и которое, как любая сделанная работа, должно было бы принести удовлетворение, приводит в пустоту, где боль, в радостном ожидании, на тебя взглядывает (я хотела бы избежать этого слова, но другого не нахожу).

6 сентября, Нови-Сад

Первое новое – куда-то, где мы не побывали вдвоем – путешествие. Бывают кошмарные сны, которые кажутся такими не из-за их содержания, а из-за того, как ты потом просыпаешься: сновидение было совершенно будничным, да только просыпаешься ты в мокрой от пота ночной рубашке и волосы у тебя на голове шевелятся, как морские водоросли.

7 сентября, Нови-Сад

Прямо сейчас начнется выступление. Верица Тричкович и я договорились, что откроем его одним стихотворением Олега (на русском и на сербском).

10 сентября, Белград

Я всякий раз, когда есть возможность воспользоваться вай-фаем, поддаюсь навязчивой потребности проверить свои имейлы, как если бы верила, что Олег может написать мне сообщение. А я – ответить ему.

Через вай-фай – в Ничто:

Кошава. Здешний ветер называется кошава.

Повсюду попкорн. Сербы, похоже, полагают, что они живут в кино. В каком-то фильме и одновременно – как кинозрители.

Книжные магазины («Иво Андрич») и рестораны («Вук Караджич») здесь называют в честь писателей.

Здесь, на востоке Европы, пожилые господа все еще чувствуют себя вправе патерналистски дотронуться до плеча женщины или ее обнаженной руки – самоуверенно и самовлюбленно.

14 сентября, опять Франкфурт

Строчка из стихотворения Олега: «Я вспоминаю жизнь на мы» (1983).

Как если бы Олег еще тогда написал это для меня-теперь.

Только у меня не получается вспомнить «тогда». Я помню лишь время от объявления диагноза до смерти.

Один старый друг сказал, что после смерти своего отца он на протяжении целого года мог вспоминать только о его болезни.

15 сентября

Вечером на Майне. Медлительный лебедь в воде. Редко встречаешь лебедя, который одинок. Его белые перья будто бы могут отталкивать от себя грязь. Но только до определенного предела: у этого шея, которую он вновь и вновь окунает в воду, чтобы поймать рыбку, – темно-серая.

Орфей, согласно Платону, пожелал вновь родиться в образе лебедя: из-за менад, растерзавших его, он испытывал отвращение к женщинам и хотел вылупиться из яйца. А как же Эвридика?

16 сентября

День рождения Дани. Даня пишет послесловие к рассказам Всеволода Петрова. Один из проектов, которые мы начинали втроем.

Позже мы идем в English Theatre: “The Lion in Winter” Джеймса Голдмена.

20 сентября

Я пытаюсь представить, чтó бы сейчас делал Олег, если бы умерла я, а не он. Как он встал бы, попил чаю, принял лекарство, включил компьютер. Неосознанно надеясь, что что-то произойдет и со мною будет установлена связь: через имейл, или эсэмэс, или телефонный звонок, или дуновение ветра. Как он, с большим трудом и преодолевая досаду, разделается со всеми делами, с которыми необходимо разделаться; и потом: разочарование оттого, что он не может разделить со мной это достижение. Правда, речь идет о смехотворном достижении человека, пребывающего в трауре: о том, как найти в себе силы для простейших повседневных занятий.

21–22 сентября

Вечер памяти Грегора Лашена в Утрехте. Он умер за месяц до Олега. Семья Грегора и его друзья-поэты, а также коллеги из академической жизни.

Кто-то нечаянно пролил шампанское мне на рюкзак. Больше всего пострадал мой Новалис, «Гимны к ночи». Книга, отрицающая все естественные ощущения, была залита брызжущим от избытка чувств вином. «Неужели вечен гнет земного?» – могла бы с возмущением спросить она.

Когда я нахожусь в обществе, начинается «гнет земного». То, что отвлекает меня от моего траура, мешает.

Поскольку Новалис мне очень близок, мне иногда кажется, что Олег – ребенок, как была ребенком Софи. Беззащитный и нуждающийся в защите.

«Близок» – это, конечно, преувеличено и вообще неверно. Новалис ощущал себя существующим еще до жизни (пусть даже впереди у него не оставалось почти ничего); а я ощущаю себя существующей после жизни (неважно, как долго еще).

5 октября

Мы с Даней вернулись из Петербурга. Вечера памяти в Ахматовском музее и в театре Данилы Корогодского. Из квартиры Корогодского, где мы потом сидели до глубокой ночи, видна Фонтанка и ее роскошная набережная с домами XVIII и XIX веков. Есть города, все повествования о которых кружат вокруг того, что они граничат с потусторонним миром. Каждая петербургская летняя ночь колеблет перегородки между мирами. Видел ли Орфей в водах Авернского озера отражения огней петербургского трамвая?

После смерти Елены Шварц один журнал попросил, чтобы кто-то из нас, Олег или я, отрецензировал ее последние стихи. Мы сделали это в форме диалога. И еще раз пережили стремительное время ее умирания.

«<…> Олег: „…эта книга не только маленькое собрание великих стихов – это окно в смерть. Или даже так: окно в окно в смерть. Окно, в котором еще одно окно, в свою уже очередь отворенное в смерть, и у первого окна сидит поэт и пристально вглядывается то туда, то обратно, в свою прошлую – уже прошлую! – жизнь… <…> Поэтому центральное, на мой взгляд, стихотворение книги – “Воспоминание о реанимации с видом на Невы теченье”… <…> В больничное окно уносит поэта, в смерть-Неву…“ <…>

Я: „<…> Получается, что от Петербурга невозможно отказаться, он ждет любого – по ту сторону“. <…>»

Мы побывали и в Павловске, летней резиденции Павла I. Наш безумный царь из масонских соображений распорядился, чтобы шотландский архитектор-масон спроектировал парковый ландшафт в Павловске в соответствии с небесными картами. С той поры они зеркально отражают друг друга – небо и павловский парк.

6 октября

Александр Блок будто бы сказал об Ахматовой, что «она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом». Я на протяжении тридцати семи лет все делала в ожидании, что разделю это с Олегом. А теперь…

Замечание Блока только кажется мизогинным, но не является таковым. Мизогинией было бы – не требовать от нее, чтобы она стала божьим шутом.

12 октября

Я пытаюсь написать для «НЛО» обещанный текст в память об Олеге – «с вырванным сердцем и отрубленной головой».

19 октября

После смерти моего отца я долго пребывала в трауре. Это был (и есть в некоторые дни, полностью исчезнуть траур не может) именно глубокий траур, но не потеря, которая определяет всю мою дальнейшую жизнь и по сути означает конец моей собственной жизни. Думаю, Олегу такую экзистенциальную потерю пережить не довелось. Если бы я умерла первой, мне бы тоже не довелось. Это не неизбежная принадлежность любой жизни. Как ни странно.

21 октября