Ольга Мальцева – Хочу быть богатой и знаменитой (страница 9)

После таких слов, черноглазый и черноволосый, с крепкой фигурой воина мужчина, приветливо улыбнулся и взмахнул рукой в каком-то условном жесте. Со всех сторон послышались звуки разливаемого в бокалы вина, поплыл виноградный теплый терпкий аромат.

Гиви Большой оглядел всех, ожидая, когда наполнятся бокалы, и поднял руку. Гости в подвальчике замолчали.

— Дорогие друзья! Сегодня к нам пришли самые любимые гости! Тимур, Регина! Я хочу сказать. Когда у мудреца спросили, кого нужно приглашать в час горя? Он сказал: в час горя приходят без приглашения! Тогда его спросили, а кого надо приглашать в час радости? Он ответил: в час радости приходят без приглашения! Только тех, кто приходит и в час горя, и в час радости без приглашения ты можешь считать друзьями! Сегодня здесь мои друзья! Так выпьем за верных друзей!

Все приветственно зашумели, поднялись со своих мест и выпили.

Вино было … вином. Настоящим, густым, терпким, ароматным, с дымным послевкусием. Бокал опустел быстро. И снова наполнился.

— Осторожнее, — Тимур с улыбкой наблюдал за выражением лица Регины, — это вино коварное. Голова останется светлой, а вот ножки потом слушаться не станут.

Регина с опаской поставила бокал на стол, смущение залило щеки румянцем, и она опустила взгляд на свои руки. Тимура это тронуло. Надо же. Она еще умеет смущаться.

Вдруг встрепенулась:

— Я знаю еще один хмельной напиток, который обладает такими же свойствами, — Регина улыбнулась. Она смотрела на Тимура и удивлялась. Его лицо, оно стало другим, мужественным и обаятельным. Резкие черты сгладились, на губах играла улыбка, во всем его облике чувствовалась какая-то расслабленность.

— Медовуха? Пробовал. О! Сейчас расскажу!

Он положил закуску на тарелку сотрапезницы, подвинул поближе соус и тихонько засмеялся:

— Поделюсь опытом. В компании с друзьями были на Алтае. Сговорили нас на экскурсию, на пасеку. Встретил дедок, этакий божий одуванчик, чихнешь и улетит. Глаза у деда с хитринкой — это мне так Григорий сказал. Гришка у нас военный хирург. Себя он полевым называет. Как-то мимо ушей у меня прошло про хитрого деда. Идем по пасеке, дед показывает ульи, рассказывает про пчел, все так душевно. Зашли под навес он мед выставил в деревянной большой миске, кринку молока откуда-то достал. Я такие кринки только в музее видел. Молоко холодное по кружкам разлил, вышитое полотенце с хлеба откинул. Угощает, а сам приговаривает что-то, как привораживает.

Гришка все исподлобья на деда поглядывает. А старик такой довольный, прямо светится весь. Я тоже обратил внимание на поведение этих двух. Тут вдруг такой рев, мы аж подпрыгнули. На нас мужик несется, огромный, заросший весь, хватает Гриню в охапку и давай ломать ему ребра и реветь. Мы вскочили. А дед хохочет и тычет в эту пару пальцем, да и Гришка тоже этого медведя обхватил руками, и давай тискать. А мы не поймем, то ли обнимаются, то ли подраться собрались. Короче, когда они помяли ребра друг другу — расцепились. Тут наш доктор рассказал, что зовут бородача Петром. В Чечне было дело, и как-то удачно он прямо в поле зашил тому шею. Правда, способность говорить не вернул, но жизнь спас. Вот и радуются оба, как два дурака. Тогда и угостили нас медовухой. Пьешь ее как луговую росу, такой аромат — с ума сойти, и градуса не ощущаешь. Всю ночь просидели. А встать потом не смогли — не идут ноги, хоть ты что делай!

Снова лукаво сверкнул глазами:

— Вот и с этим вином та же история. Так что осторожнее. — И он подлил ей в бокал хмельного напитка.

— Хорошо, постараюсь. Такого вина еще не пробовала, мне очень нравится.

К столу подошел Гиви Маленький и объявил со всей ответственностью:

— Чакапули, сациви, рыба, запеченная в сливках, — каждое блюдо на стол ставил молодой человек лет десяти — двенадцати от роду. Все они встали полукругом перед ними и запели. Это было неожиданно. Первая реакция — потрясение. Четыре мощных голоса в небольшом подвальчике с неожиданно хорошей акустикой.

С первыми звуками девушка забыла про ужин. Забыла обо всем этом суматошном дне, о бедах и горестях, об извечных проблемах и той рутине, что окружает. Забыла, потому, что слушала. Ее купали в звуках, поднимали на волну и ласково провожали с гребня, гладили звуками и утешали. Все заботы куда-то попрятались, остались где-то за песней, которая отрезала всех от мира. Она, то ревела и крушила все на своем пути, то вдруг превращалась в журчащий поток и ласково уговаривала оставить все и отдохнуть. То, начиная новый мотив, то опять переливами возвращалась к прежнему напеву.

Смолкла песня. Тишина упала на слушателей. Не хотелось спугнуть это состояние. Хотелось, чтобы оно продлилось подольше. Но все заговорили, зазвенели приборами, и чувство пропало, осталась какая-то досада, что не дали продлить удовольствие. Гиви Маленький и мальчишки уловили это и заулыбались, довольные произведенным эффектом.

Изумленная услышанным тихо проговорила:

— Спасибо. Я потрясена. Спасибо. Можно больше ничего не буду говорить, чтобы не расплескать вот тут, — глядя на них, прикоснулась рукой к груди. Мальчики, улыбаясь, сдержанно с большим достоинством поклонились и ушли.

— Они пели для тебя, Регина. Это — старинная …., как бы в переводе не ошибиться, короче, если по-русски, то это величальная! Рассказали о твоих глазах-озерах, ресницах, как пики гор, о звонком голосе, что горный ручей, о твоей красоте, стати, ну и прочих достоинствах.

От неожиданности распахнулись глаза, так она была потрясена сказанным, Тимур накрыл своей ручищей тонкие девичьи пальчики:

— Смотрю, ты впечатлилась.

Отчего-то не захотелось ловить его слишком уж откровенный взгляд, поэтому почти прошептала, глядя на стол:

— Здесь хочется помолчать, не нужно ничего говорить.

Гиви Большой очень вовремя подошел к столу и наполнил вином бокалы:

— И не нужно разговаривать, ты кушай, и ты кушай дорогой!

ГЛАВА 4

Девушка стояла у окна и твердила:

— Хочу быть богатой и знаменитой! Хочу быть богатой и знаменитой! Хочу быть богатой и знаменитой!

Людмила Васильевна Скобцева, практикующий земский доктор, шестидесяти трех лет отроду сидела в своем кабинете и пила чай. День прошел спокойно и слава Господу! Евдокию Алексеевну, фельдшера и няню в одном лице, отпустила в город к дочери на недельку, наказав зайти в райздравотдел подписать документы на лекарства на следующий квартал. В деревне все было тихо, и хворых на сегодняшний день не наблюдалось.

В эту деревушку она попала после института, по распределению, вышла замуж, родила детишек, и прожила здесь всю жизнь. Пока деревня была большая — как ни говори, передовой колхоз по всей округе, шутка ли сказать восемь сотен дворов, да на каждом только по три — четыре дитенка, да родители, да еще бабки-дедки, вот и посчитай сколько душ.

Сидела, считала, вспоминала, как вдруг хлопнула входная дверь. Пришлось выглянуть из кабинета. На пороге стояли две девочки странного вида. Обе в белых когда-то рубахах до пят, в подвязанных по-монастырски платочках, в мужских куртках, больше размеров на шесть-семь и босиком. В руке одной узелок из белой ткани.

— Проходите девочки, что случилось?

— А это что? — одна из девочек повела вокруг рукой.

— Деревенская больница, я — доктор здешний. Меня зовут Людмила Васильевна.

Она стояла и ждала, когда они назовут себя и что-то сообщат еще. Но получила в ответ совсем не это.

— А мы заболели. Простыли, наверное, а вот она уже бредит.

Девочка действительно бубнила какую-то чушь про опыты и про то, что им нельзя здесь. Врач с раздражением подумала, насмотрятся по телевизору всякой жути, потом несут околесицу. Книжки надо читать. Книжки! И все в голове станет на свои места.

— Давайте походите в палату, вон двери напротив. Для начала отмоем вас немножко, а потом вас осмотрю.

Осмотр не дал ничего хорошего. У второй девочки что-то со спиной, это в придачу к простуде и гепатиту. Ее бы подобру изолировать от первой — но некуда. В трех оставшихся палатах ремонт, как на грех. Ладно, посмотрим.

— Скажи мне, как тебя зовут?

— Мне нельзя говорить, я боюсь навлечь на вас неприятности.

— Вот как? А как же мне к тебе обращаться.

— Девочкой так и называйте.

— А к ней?

— Вторая девочка. Ей пока без разницы. Она все равно без сознания.

Людмила Васильевна за годы своей непростой жизни должна бы перестать удивляться, но она удивилась, начиная выстраивать стратегию лечения обеих «девочек».

К вечеру дверь больнички открыли, наверное, пинком. На пороге стоял мужчина на плече держал окровавленную женщину. Только спросил:

— Куда?

Людмила Васильевна распахнула двери палаты, где не успели убрать кровати, а он сообщил:

— Там еще двое.

— Неси.

Она подошла к пострадавшей положила пальцы на шею — труп. Тело уже начало остывать. Скоро начнется трупное окоченение.

Мужчина заходил еще два раза. Результат тот же. В четвертый раз принес четыре багажные сумки, две женские сумочки и барсетку.

— Доберусь до города, гаишникам скажу — бывайте, — с этим и уехал.

Людмила Васильевна начала звонить и вызвать председателя сельского совета, которая взяла бы на себя заботу о погибших. Та пришла быстро. Снимая безразмерный брезентовый дождевик посетовала:

— Дождь, как из ведра льет. Раскисло все. Еле до вас добралась. Что тут?