Ольга Махтей – Хранитель воспоминаний (страница 3)
– Нет… – голос превратился в шёпот, в котором смешались ужас и полное отрицание. – Это… Это невозможно!
Перехватило дыхание, словно кто-то грубо разворошил старую, кровоточащую рану.
Почему она здесь? Кто… как? Этого просто не могло быть. Это глубокое прошлое – то, что давно ушло и оставило после себя лишь пустоту.
– Чёрт… чёрт… – он попытался вдохнуть, но воздуха катастрофически не хватало.
Дан отшвырнул фотографию, ощущая, как жгучая волна страха поднимается по спине. Он отпрянул к стене, прижавшись к холодному камню в попытке найти опору в чём-то реальном. А потом сорвался с места.
Побежал, не разбирая дороги, захлёбываясь паникой и чувствуя, как стены смыкаются вокруг него.
– Нет! Выпусти меня!
Он остановился, схватившись за голову и жадно хватая ртом воздух. Дышал, как раненый зверь, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Не осталось ни стойкости, ни расчёта – лишь голая боль, вывернутая наизнанку, и всепоглощающий ужас перед этим местом, игравшим с его самым сокровенным.
– Пожалуйста… хватит… отпусти… – эти слова прозвучали как беспомощная детская мольба.
Дан побежал снова, пока не упёрся в глухую стену. Гладкий камень. Ни щели, ни прохода – тупик.
– Не может быть… – прошептал он, ударяя кулаком по холодной поверхности. – Я же только что прошёл здесь!
Он вернулся назад – и снова оказался в той же комнате. Верстак. Печка. Ящики. Снимок на полу. Но теперь на верстаке лежал его фонарик, который, он был уверен, только что держал в руке.
Леденящий ужас сжал горло. Это бред. Этого не может быть. Это противоестественно.
– Подождите… – пробормотал он, пытаясь договориться с незримым противником, с самим пространством. – Что тебе от меня нужно?
Дан рванулся в другую сторону – снова тупик. Снова та же комната. Теперь дверца печки была аккуратно закрыта, а из щели сочился тёплый воздух – похоже, кто-то только что топил её.
Бессилие опутало липкой паутиной. Дрожь проходила по всему телу. Страх постепенно сменился отчаянием, а отчаяние – странным, болезненным смирением.
Он медленно поднял фотографию с пола. Пыль прилипла к ней, усиливая
эффект старины и делая прошлое ещё более осязаемым. Дан бережно стряхнул её, рассматривая запечатлённые лица. Пальцы провели по шраму на бумаге – поверхность оказалась идеально гладкой.
Он стоял, чувствуя, как внутри что-то надламывается – какая-то внутренняя стена, годами возводимая против всего мира. Глубокий вдох. Выдох. Сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось. Взгляд снова скользнул по надписи: «Нашему любимому мальчику. Мама и Папа». Эти слова были наполнены любовью и надеждой. Он крепко сжал снимок, чувствуя его тепло.
И вместо новой волны боли пришло странное облегчение – будто вытащили занозу, сидевшую в самом сердце годами. Возможно, это был знак. Возможно – шанс принять своё прошлое, чтобы иметь силы двигаться дальше.
Дан поднялся, ощутив, как постепенно возвращается контроль над разумом и телом. Боль никуда не делась, но она больше не разрывала его изнутри. Он оглядел помещение, словно видел его впервые, замечая каждую деталь и каждый оттенок. Заброшенный технический отсек, ставший порталом в его прошлое, местом, где он наконец смог взглянуть в лицо своим страхам.
Снимок Дан спрятал в нагрудный карман и плотно прижал ладонью к сердцу. Затем достал старый, видавший виды компас. Дрогнув, стрелка замерла и уверенно указала путь – не на север, а вглубь тёмного коридора.
Дан шагнул вперёд. Он шёл навстречу полной неизвестности с решимостью, рождённой не бесстрашием, а принятием собственного страха.
Глава 2
Коридор, совершенно прямой и без каких-либо ответвлений, казалось, возник из самой бесконечности. Дан и не заметил, как температура начала падать. Сначала он ощутил легкую дрожь – такую, от которой невольно втягиваешь голову в плечи. Потом холодные, стеклянные нити поползли по рукам, забираясь под одежду.
Собственное дыхание начало играть с ним злую шутку: впереди, в узком луче фонаря, появлялись призрачные облачка пара. Он замер, зачарованно наблюдая, как они рождаются у губ и медленно растворяются в неподвижном воздухе. Это не был просто холод. Это ощущалось как нечто чужеродное, неестественное и пугающее. В пространстве вокруг не чувствовалось ни малейшего движения, ни дуновения – только мертвенная статичность, пропитавшая всё кругом. Казалось, стужа исходила не из воздуха, а из самой пустоты.
И именно в этом царстве неподвижного молчания его настиг настоящий страх, тихая, леденящая уверенность: он заперт. Не просто в ловушке, а внутри огромного, равнодушного механизма, настолько древнего, что тому нет дела до человеческого существования. Прежняя решимость, ровно горевшая в груди, теперь едва тлела, отдавая последние искры тепла. Дан чувствовал себя песчинкой, случайно оказавшейся между гигантскими жерновами.
Он остановился, прижав лоб к ледяной стене в попытке удержать расползающиеся мысли.
И в этот миг пол дрогнул; там, где секунду назад находилась твёрдая поверхность, внезапно разверзлась пропасть. Короткий миг невесомости – и неуклюжее падение во что-то мягкое, податливое и невероятно пыльное. В воздух взметнулся столб пыли, горькой и приторной на вкус, забивающей нос и горло.
Дан лежал, судорожно кашляя; сквозь слёзы, вызванные едким облаком, проступали очертания – балки, доски, кучи вещей под толстым серым налётом.
Свет, проникавший через узкое слуховое окно, оказался неожиданно тёплым, живым, домашним. Дан тяжело поднялся, отряхивая с одежды клочья ваты и истлевшей ткани, и пальцы, всё ещё дрожавшие от холода, наткнулись на неровную поверхность старого сундука.
Он узнал резную ручку. Узнал скрип половиц – тот самый, неприятный, доводивший до мурашек в детстве. Сердце, казалось, остановилось, скованное ледяным ужасом узнавания, а потом рванулось – бешено и оглушительно, заглушая остальные звуки.
Это было невозможно. Дом давно снесли. Но это место… оно было настоящим. С настоящей пылью, настоящим деревом, настоящим запахом – затхлым, сладковатым, пахнущим забвением и старыми яблоками.
Чердак. В доме деда.
Дан побрёл вперёд, как во сне, задевая знакомые вещи. Вот корзина с ёлочными игрушками, бережно завёрнутыми в пожелтевшую газету. Вот старый велосипед «Кама», покрытый ржавыми потёками, со спущенным колесом. Взгляд скользнул по балке, задержался на стропилах. Среди теней проступила низкая дверь, врезанная в скат крыши: потемневшая от времени доска, железная ручка.
Дверь в дом. В его прошлую жизнь.
Рука сама потянулась к ручке. Дверь открылась бесшумно, будто её только что смазали.
Дан застыл на пороге, не в силах сделать ни шага.
Запах ударил в него плотной, обволакивающей волной. Густой, тёплый, такой знакомый. Пахло старыми книгами, воском для мебели, свежеиспечённым хлебом и – тут сердце болезненно сжалось – едва уловимым, вечным ароматом дедовского табака. Этим особенным, душистым запахом, который был для него признаком дома, безопасности и детства.
Он стоял, впитывая аромат, пока дрожь в коленях не утихла, а сердце не перешло на ровный, но всё ещё учащённый ритм. Потом, медленно, боясь спугнуть видение, он переступил порог. Комната была… нет, она не была «точной копией». Она была той самой.
У окна – старый стол, знакомый до мельчайших царапин и вмятин. На нём – стакан в подстаканнике, тяжёлый, с треснутым стеклом. Рядом чайная ложка с отколотым краем – он сам в семь лет пытался расколоть ею орех. На столешнице темнел круглый след от свечи, упавшей много лет назад. Дед тогда лишь сказал: «Пусть останется. Вещам не вредят следы памяти».
Ни одна деталь не изменилась. Ни одна пылинка не лежала не на своём месте. Только хозяина не было.
Каждый предмет врезался в сердце занозой воспоминания. На подоконнике стояла пепельница из толстого стекла. Дед всегда ставил её туда, хотя давно бросил курить. «Привычки остаются дольше, чем вещи», – говорил он когда-то. В углу под столом притаилась табуретка, которую Дан в детстве обклеил марками, найденными на чердаке. Несколько марок всё ещё держались на её ножках – выцветшие, почти стёртые.
Создавалось ощущение, что сама память материализовалась, и теперь стены хранили её в себе. Здесь не было ничего пугающего, но от этого становилось только тяжелее.
Дан подошёл к полке у стены. Там стояли книги деда – настоящие, с потрёпанными корешками и закладками из записок и обрывков бумаги. Он провёл пальцем по корешкам и остановился на одной – тонкой, в серой обложке. Это была школьная тетрадь, в которую он когда-то записывал всё, что хотел сделать в жизни.
Аккуратно снял её с полки, раскрыл. Первые страницы исписаны его детским почерком – крупным, неровным, с сильным нажимом. «Подняться в горы. Не бросать начатое». Листал, и перед ним оживали грубые схемы маршрутов, первые планы восхождений, наивные, но полные жара наброски. Помнились не сами маршруты, а то безграничное желание, что гнало тогда вперёд.
Затем тетрадь обрывалась. Дальше шли пустые, нетронутые страницы. Словно жизнь в какой-то момент остановилась и так и не смогла продолжиться.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.