Ольга Ломтева – Хозяйка драконьей оранжереи (страница 41)
От удивления у меня широко раскрываются глаза.
— Что?
Роберт нежно касается ладонью моей щеки.
— Ты — моя истинная, Карен.
Наши взгляды встречаются. В его иссиня-голубых глазах теплится огонь. Живой настоящий драконий огонь.
Я издаю нервный смешок. Я слишком взволнована, чтобы реагировать спокойно или правильно. Как бы реагировала девушка, узнав, что она истинная? Я не знаю.
Сердце стучит в ушах, губы горят после поцелуя. Во рту все еще разливается его вкус.
— Истинная, — повторяю я, чувствуя, как горят щеки.
— Да, — он прижимает меня к себе и крепко обнимает.
Какое-то время мы молчим. Я смотрю на канал, на то как солнечные блики играют на водной поверхности и ощущаю, как медленно погружались в замешательство. Истинная? Это правда? Если я что-то мыслю в драконьих законах, то выходит я изначально была предначертана ему. Боги связали нас еще до рождения. Так написано в кодексе, который Хартинг давал меня читать.
Тогда почему Роберт не встретил меня раньше? До брака. Не было бы развода, ужасного замужества, унижений. Не было бы Дирка с его отвратительным планом упечь меня в лечебницу для душевнобольных преступниц.
Как спасение от ареста наша игра в истинность казалась мне гениальным ходом. Конечно, неидеальным, но все работающим.
Отрицать притяжение к Хартингу глупо. Меня влечет к нему. Но я давно была одна, несмотря на замужество. А Дирк никогда не вызывал столько желания. Он даже не старался. Да что там, теперь я понимаю какую роль играла для мужа в его преступления.
Но Роберт, с ним-то все иначе. Но почему же мне не верится, что мы истинные.
56
Истинная.
Слово повисает между нами, тяжелое, как камень. Я смотрю на водную гладь канала, на розы, что свисают с перил моста, на отражения облаков в темной воде — лишь бы не встречаться взглядом с Хартингом. Лишь бы он не прочитал в моих глазах того, что творится внутри.
Сомнение.
Оно разрастается, пуская корни в каждом уголке сознания.
Истинная? Я? Внутри поднимается глухое сопротивление.
Я не верю.
Мы познакомились меньше месяца назад. Я пришла к нему в кабинет, он прогнал меня прочь. А потом, увидев Дирка, сжалился, пустил обратно и согласился взяться за дело, выставив встречные требования.
Я вспоминаю наш поцелуй в библиотеке. Острый, как лезвие, полный вызова и игры. Тогда я списала это на минуту слабости. На то, что я давно не чувствовала мужского внимания.
Я была одна в браке с Дирком. Он был занят своими делами, своими женщинами, своими темными делишками. А я… я копалась в земле, разговаривала с цветами и убеждала себя, что потерплю еще немного и все наладится. Дирк изменится, перестанет унижать и мы построим настоящую семью.
Хартинг тоже один. Я видела пустоту в его доме, в его глазах, когда он рассказывал о родителях. Он носит свою боль годами, ни с кем не делясь. И теперь, когда рядом появилась женщина, которая хотя бы отчасти понимает его… не потому ли он так ухватился за мысль об истинности?
Мы практически ничего не знаем друг о друге и почти не проводили время вдвоем.
Мы оба одиноки, но это не делает нас истинным.
Я поднимаю взгляд на Роберта. Он стоит, прислонившись к перилам, и смотрит на меня с терпеливым спокойствием. Ждет, наслаждается, не торопит.
И в этом ожидании я чувствую подвох. Хартинг — игрок. Я успела это понять. Он просчитывает ходы, взвешивает слова, никогда не делает ничего просто так. И если он сейчас говорит, что я его истинная…
Что, если это очередной ход?
Мысль обжигает, но я не могу ее отогнать. Хартинг не похож, на того, кто бы стал разбрасываться такими признаниями. И я не могу найти причины, по которой он бы мне врал.
И тем не менее, я не верю в нашу связь.
— Карен, — он хмурится.
От ответа меня спасает громкое урчание в животе.
— Ты проголодалась, — он дарит мне теплую улыбку. — Поехали в ресторан. Покажу тебе одно место.
Я киваю.
— Заодно поговорим об эксперименте, — напоминаю я причину, по которой согласилась поехать в парк.
Зря я поторопился. Обещал же себе не говорить Карен про истинность, пока не буду уверен, пока не будет решен вопрос с браком и пока она окончательно не доверится мне.
И не вытерпел. Как она заговорила про порчу, так и выдал.
Дурак!
Зачем я сказал ей про истинность?
Мысль приходит внезапно, и я не могу от нее отмахнуться. Зачем? Что за идиотская потребность говорить правду именно сейчас, когда она и так едва держится? Когда у нее порча, развод, угрозы, шпион в доме?
Я адвокат. Я умею хранить секреты. Я умею молчать, когда нужно. Но с ней — не могу. С ней я теряю весь свой хваленый контроль, превращаясь в мальчишку, который тащит израненную птицу и надеется, что любовь залечит крылья.
Идиот.
Карен не готова это слышать. Я видел ее лицо на мосту. Сомнение. Страх. Недоверие. Она не поверила мне. Или не смогла поверить. И теперь я сижу напротив нее в карете, наблюдаю за ее метания и понимаю: я сделал только хуже.
Я хотел, чтобы она знала. Хотел, чтобы поняла: это не просто игра, не сделка, не удобная ложь. Между нами есть то, что не подделать. То, что объясняет эту дурацкую тянущую боль в груди, когда она далеко. То, что заставило меня не спать три ночи, когда она лежала в горячке. То, что превращает меня в ревнивого глупца, когда я вижу, как она улыбается кому-то другому.
Я хотел, чтобы она знала, что она — не просто клиентка. Не просто удобная невеста. Что она — моя.
Но вместо этого я напугал ее.
Я вижу это сейчас. В том, как она сидит, подобравшись, как будто готовится к прыжку. В том, как ее пальцы сжимают край сиденья. В том, как она избегает смотреть на меня.
Карен думает, что это уловка.
И я не могу ее винить. Потому что я действительно игрок. Я предложил ей сделку, когда ей некуда было идти. Я целовал ее в библиотеке, не спрашивая разрешения. Я…
Я сказал ей, что она моя истинная, в тот самый момент, когда она меньше всего была готова это услышать.
Меня вдруг озаряет мысль. Как только все закончится, она сбежит. А я не могу потерять ее.
В карете мы сидим друг напротив друга, и я снова смотрю в окно. Хартинг не настаивает на разговоре, но я чувствую его взгляд. Он изучает меня, как адвокат изучает свидетеля, — выискивая слабые места, сомнения, нестыковки.
— Ты обещал рассказать об эксперименте, — напоминаю я, чтобы нарушить тишину.
— Обещал, — он откидывается на сиденье. — Я проверил землю и то, что осталось от цветка.
Я напрягаюсь.
— И?
— Чисто, — в его голосе слышится что-то странное. Облегчение? Удивление? — Никакой порчи, никакого проклятия. Драконий ирис вырос здоровым.
— А свечение?
— Вот этого я не могу объяснить, и потому предлагаю провести еще один эксперимент.
— Ого, ты же… — мне хочется припомнить ему все его высказывания.