Ольга Ломтева – Хозяйка драконьей оранжереи (страница 40)

— Карен, посмотри каким ясным стало небо. Ни облачка, — голос Роберта звучит на удивление мягко. Он вообще ведет себя так, будто бы никакого неприятного разговора и не было.

Я поднимаю голову. И правда — над нами иссиня-голубое небо. Чистое, как глаза Хартинга.

— Как ты и обещал, — тихо говорю я.

— Я же говорил, чувствую перемены. — Он замедляет шаг и смотрит на меня с тем выражением, которое я не могу распознать. — Давай пройдём к Цветущему мосту. Оттуда открывается лучший вид на парк.

Я хочу спросить зачем, хочу вернуться к разговору о Дирке, о порче, о том, что он знает, но слова застревают в горле. Вместо этого я позволяю Хартингу увести меня по боковой аллее.

— Это платье очень тебе идет, — вдруг говорит он.

Я резко поворачиваю голову, пытаясь понять, не насмешка ли это. Но Роберт выглядит добрым и… радостным?

— Я немного бледная, — отвечаю я честно.

— Ты ошибаешься. — Его пальцы накрывают мою ладонь, лежащую на его предплечье. — Бледность тебе идёт. Делает взгляд глубже. А губы… — он замолкает, и я чувствую, как теплеют мои щёки. — Губы остались такими же. Слегка розовыми. Как розы.

— Роберт, — охаю я, совершенно не ожидая от него поэтических сравнений.

— Прости за тавтологию, — отшучивается он.

Мы сворачиваем на усыпанную гравием дорожку, и я замечаю, как меняется окружающий пейзаж. Деревья расступаются.

Цветущий мост открывается передо мной внезапно — изящная арка из белого камня, перекинутая через узкий канал. Перила его увиты плетистыми розами. Белые, кремовые, нежно-розовые бутоны свисают к самой воде, и их отражения колеблются на гладкой поверхности.

Вдоль берегов растут плакучие ивы. Их длинные ветви касаются воды, создавая зелёный шатёр, сквозь который пробивается приглушённый свет.

Я невольно останавливаюсь.

— Красиво, — выдыхаю я, и впервые за сегодня напряжение в плечах отпускает.

— Я знал, что тебе понравится, — тихо говорит Хартинг.

Мы выходим на мост. Я смотрю на воду, на цветы, на то, как солнечные блики играют на поверхности, и чувствую, как уходит тяжесть последних дней.

А потом я вспоминаю.

— Роберт, — я резко оборачиваюсь к нему. — Дирк знает. Ты видел его лицо? Он знает о порче, о разрыве истинной связи.

Хартинг замирает. Его лицо, ещё мгновение назад расслабленное, снова становится непроницаемым.

— Видел.

— Но тогда… — я хватаю его за рукав, заставляя смотреть на меня. — Получается, он наслал порчу. Или знает кто это сделал. А еще он знает о последствиях порчи.

— Возможно. Пока у нас нет доказательств, рано делать выводы.

Я делаю шаг вперёд, почти вплотную к нему.

— А Рендольф? Он причастен к делу?

— Думаю, что да. Рендольф мог мстить моим родителям, а теперь может мстить мне за дочь.

— Почему?

— Рендольф был влюблен в мою мать, — Хартинг пожимает плечами, стараясь выглядеть спокойным, но я замечаю, как напряжено его лицо. Он злится. — Может пытался разорвать связь, что вернуть ее себе. Или мстил моему отцу. А может и то, и другое.

— Гадкий человек, — я морщусь.

— Еще какой. И браслет у Элеоноры от моей матери. Тоже, знаешь ли, не случайное приобретение.

Я шумно выдыхаю.

— Значит уже какие-то доказательства у нас есть.

Роберт едва кивает, облокачиваясь о перила моста.

— Да, но нельзя торопиться с обвинениями, а то рыба сорвется с крючка.

— Тогда что будем делать?

— Что? — он притягивает меня к себе. — Подождем. У нас еще шпион в доме не пойман.

Повисает молчание. Но не гнетущая и тяжелая, а легкая и уютная, несмотря на то, что Роберт не особо хочет говорить о деле. Да и мне не стоило начинать тяжелый разговор в столь живописном месте. Вокруг красота, ветви плакучих ив прячут нас от посторонних взглядов. Воздух наполнен благоухающим ароматом роз, а я все о делах…

Совсем позабывала каково это — наслаждаться моментом.

Я не сразу замечаю, как руки Хартинга ложатся на мою талию. Я же касаюсь ладонями его твердой груди, но не смотрю на него. Гляжу на водную гладь канала.

Вдруг у меня возникает мысль.

— Роберт.

— М-м?

— Как хорошо, что мы не истинная пара, а то порча бы подействовала, — с облегчением выдаю я и замираю. — И тогда бы мы не смогли закончить начатое дело.

Хартинг напрягается всем телом.

— Карен, — его низкий с хрипотцой голос, заставляет меня вздрогнуть и перевести взгляд на него.

— Да?

Роберт подносит руку к моего лицу, нежно проводит пальцем по щеке, спускается к подбородку и поднимается к нижней губе.

Я издаю смешок.

— Щекотно.

Хартинг вновь ничего не говорит. Секунда, и его лицо оказывается перед моим. Я лишь успеваю втянуть побольше воздуха в легкие. Роберт находит мои губы, и захватывает их в нежном и пленительном поцелуе. Он не спрашивает, но и не нарушает. В его движениях нет грубости или напора, но и нет формальности. Он будто бы не целует, а опровергает мои слова.

55

Карен

Я забываю, как дышать. Это не похоже на тот поцелуй в библиотеке — острый, как лезвие, полный вызова и игры. Этот другой. Глубокий и настоящий. Роберт целует меня так, будто хочет сказать то, на что у него нет слов, заставляя мое сердце биться чаще.

Я закрываю глаза.

Мир сужается до нас двоих. Я ощущаю его чувственные прикосновения. Его губы на моих губах, его крепкие руки на спине, его тепло и аромат. Роберт пахнет свежестью, кофе и чем-то еще. От этой смеси ароматов в груди разливается странное трепетное тепло.

Мои пальцы сами собой сжимают ткань его сюртука. Я тянусь к нему, приподнимаясь на носки, и чувствую, как его руки обвивают мою талию, притягивая ближе. Крепче. Так, что между нами не остается места даже для воздуха.

Я отвечаю на поцелуй. Неловко сначала, неуверенно, а потом — забывая о всякой осторожности. Мои пальцы скользят в его волосы, высвобождая их из низкого хвоста, и Роберт издает тихий, почти неслышный стон, от которого у меня подкашиваются колени.

Мы разворачиваемся. Хартинг прижимает меня к каменным перилам моста. Его рука ложится на мою щеку, большой палец гладит скулу, а губы отрываются от моих лишь затем, чтобы тут же вернуться — более требовательно, более жадно.

Кажется, мы сошли с ума. Но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу тонуть в этом поцелуе вечность.

Когда он наконец отстраняется, я чувствую, как кружится голова. Его лоб касается моего, дыхание сбито, и в глазах — что-то, от чего внутри все переворачивается.

— Карен, — шепчет он, прерываясь. — Порча подействовала.

Я рвано и глубоко дышу, и потому не сразу улавливаю смысл его слов.

— Что ты имеешь в виду?

— Как должна была. Как действует на истинную пару.