Ольга Левонович – Дорога навстречу вечернему солнцу (страница 31)

Главный моментально почувствовал перемену в состоянии Марины. Встал, отошел к окну, закурил, приоткрыв форточку. Пациентка вдруг «закрылась», как будто кто-то невидимый встал между ним и ею. А он только было нащупал что-то важное.… Такое редко встречалось. Он обычно сразу вычислял будущих пациентов, подчинял их себе, в его руках они становились послушными, словно воск. Его пьянило ощущение власти над этими глупыми, растерянными душами. Тут же было сопротивление с самого начала, но тем слаще была победа. Он надеялся ее «раскрутить», и вдруг – сбой.… Во-первых, слишком болезненное что-то задел, дальше она не пустит, во-вторых, было ощущение, что кто-то вмешался. Кто-то молится за эту душу. Тем не менее, диагноз он, в общих чертах, определил, и теперь готовил лекарство. Марина сидела серьезная, погруженная в себя, с поблекшими соломенно-желтыми волосами, совсем не похожая на ту молодую, элегантную женщину, которой вошла сюда. И ей было все равно, как она выглядит.

Главный что-то делал, наклонившись над столом, а Марина ушла одеваться. Ширма была узкостворчатая, и если бы он обернулся.… Впрочем, Марине было наплевать.

Забрала лекарство, положила на край стола деньги и вышла, как из подземелья на белый свет.

Она еще опасалась изнасилования! Насилие было не над телом, а над душой. Неизвестно, что страшнее…

Лекарство она все ж принимала. Два дня. На третий начались звуковые галлюцинации. Любой стук, шорох отдавался в мозгу затихающим эхом. И лекарство улетело в унитаз.

Но душу гомеопат разбередил. От этого так скоро не избавишься. Марине мучительно захотелось увидеть сына, маму с папой. Она с нетерпением ждала выходных.

Иннокентий забежал проверить, как идет набор материала, и Марину не узнал. Ни веселости, ни иронии. Притихшая, как воробушек. Захотелось подойти и погладить по голове, как ребенка. Не посмел, конечно.

Марина начала было рассказывать о сыне, о родителях, и замолкла на полуслове. Нет, такой он ее еще не видел.

Зашел на другой день, сказали, что уехала. Пусто стало, будто что-то потерял.

Глава 15. Алла. Неожиданный поворот

По сторонам нависла высоченная изгородь из заостренных досок. Посередине – узкая тропинка. Она бежит по ней, в сгущающуюся темноту, и вдруг тропа обрывается. Падение, стремительное, невыносимо бесконечное в непроглядную, жуткую темь…

Алла проснулась с колотящимся сердцем. Вспомнилось вдруг ярко-ярко: у нее была любовь, и она ее потеряла. С тех пор душа не могла найти покоя. Замуж вышла за Ваню неожиданно, бездумно, как в омут прыгнула. И с той поры словно не живет, а играет чью-то роль. Душа как будто оказалась за чертой жизни и безуспешно пытается воплотиться, а тело не слушается, и все вокруг не то, не так…

Она училась на последнем курсе. Однажды она, худенькая студентка с копной рыжих волос, зеленущими глазами, в черной водолазке под самое горло и джинсах, увидела его в толпе. Он шел навстречу, погруженный в себя, ничего не видя перед собой. Высокий, по-мальчишечьи угловатый, с темными волосами, которые он собрал на затылке в хвост. Лицо его позже на миллион раз изучила, а тогда и не вгляделась. Ее пронзило невероятное чувство нежности и страха: он сейчас пройдет мимо, и они никогда больше не встретятся.… Шагнула наперерез, и, с ходу, высыпала свои книжки-тетрадки ему под ноги.

Он словно очнулся, бросился ей помогать собирать бумаги, разговорились, познакомились.

– Глеб, художник-оформитель, – представился он.

Глаза его, светлые, с черными зрачками, были удивительные. Зрачки то были маленькими, глаза – прозрачными, как вода в роднике, с голубоватыми лучиками, которые переходили в темно-синий ободок. То были горячечно, невероятно расширены, бездонные, затягивающие взор… Длинный, с горбинкой нос, впалые щеки, мягкие редкие усы и бородка…

На следующий день, после занятий, едва Алла сбежала с институтского крылечка, как увидела Глеба у решетки сквера. Они ушли вместе.

Они спали в обнимку. Хозяйка была в отъезде, и квартира оставалась в распоряжении Аллы. Утром Алла спешила в институт, Глеб отправлялся расписывать очередное кафе, или в свою мастерскую на окраине города, холодную и невероятно захламленную.

Алла входила в троллейбус и представляла, что Глебушка – рядом. Усаживалась на скамью в аудитории, и возлюбленного «размещала» рядышком, даже реально чувствовала тепло.

Он звал ее Аля, Олешек, придумывал разные ласковые прозвища.… До сих пор помнит она его губы, горячие, ненасытные…… Когда обнимает Ваня – словно в жаркой шубе оказываешься, воздуха не хватает, хочется освободиться. В объятиях Глеба хотелось быть вечно. Кольцо рук, словно два потока, легкие, нежные, надежные.… До сих пор, оказывается, лютая тоска по его дыханию, рукам, губам, по его мальчишески-порывистому телу. Глебушка.… Как она его любила, и глаза, и тело, и душу – ускользающую, странную, которую невозможно было ни приручить, ни привязать. Она всегда знала, что такого счастья – не бывает. Это ей случайно, незаслуженно досталось, и в любой момент могут отобрать.

У нее был очередной экзамен, а он с компанией отправился за город, «на этюды», как он говорил. Машина перевернулась. Все остались живы, а он – погиб…

Тогда она не могла плакать. Словно закаменела. Словно умерла вместе с ним, и не могла вернуться к жизни…

С Ваней, сразу она почувствовала, можно было отдохнуть от себя самой, расслабиться. Он не лез в душу. Не ревновал, не спрашивал ни о чем. Тогда это было то, что нужно. Но шли годы, рана душевная затянулась. Особенно после рождения Дениски. И душа проснулась, затосковала.…

Погружение в войну с черными захватило ее, придало какой-то смысл жизни, а теперь, когда идет такая душевная ломка, когда Господь, она знала это, уводит ее с «тропы войны», почему-то вдруг вспомнился призрачный Глебушка. Нет его, никогда не было! А в храм надо бы сходить, чтобы потом сказать Женьке: «Вот, послушалась тебя, и что толку?». И Алла понемногу погрузилась в сон, и снов до утра уже не видела.

…Она пришла на богослужение первой, еще храм не открыли. Ежилась, стоя на крылечке. Осень близко, холодные утренники…

Наконец появилась староста, открыла храм. Следом приплелся дед – борода лопатой. Черным вороном залетел в храм Иннокентий, покосился на Аллу, и та вспомнила, что косынку надо бы на голову накинуть. Наконец появился отец Сергий. Заметив Аллу, как-то подобрался весь.

Алла шагнула навстречу:

– Сергей!

– Отец Сергий, – негромко поправил он.

– Я хотела спросить.… Почему женщины не могут быть священниками?

– Потому что Христос родился в мужском роде, а не женском, – отец Сергий еще что-то хотел сказать, но тут прилез дед с бородой под благословение, затем подскочила староста, Аллу оттеснили. Она прошла на свое привычное место в храме. Женьки не было. Муж, наверное, не отпустил.

Ответ священника ее совершенно не удовлетворил. Женьку надо спросить, что она скажет?

Началась служба. Алла слушала, не поднимая глаз, сильный, чистый голос. Разволновался, напрягся! Но ни осуждения, ни гнева в его взгляде не было. Взглянул бегло, и тут же отвел глаза. Не похож он на человека, довольного жизнью. Его тоже что-то мучает. Бабка Фрося говорила, что они, священники, в основном не по любви выходят. А по необходимости.… Видела она один раз матушку. Смирная, послушная, кулема неповоротливая… Как можно любить такую? Жалеть разве что…

А что на самом деле чувствует? Женька говорит: «Войди в его положение, отнесись с любовью…».

Алла подняла голову. Пробежала взглядом по всей порывистой фигуре священника. И у нее помутилось в голове.… Вот кого он ей всегда напоминал! Глебушка.… По-мальчишечьи неловкий, и то же время сильный… Отец Сергий… Сережа…

Глава 16. Марина. Бывший

Марина вошла в родительский дом и в сенях нос к носу, столкнулась с Вадимом. Он постарел, пополнел. Жидкая щетинка на голове, щеках и подбородке. Глаза тоскливые.

Увидел Марину, и непонятно, то ли обрадовался, то ли испугался. Вернее, так: сначала испугался, а потом видит – бывшая жена не сердится, скандалить не собирается, и обрадовался:

– К Максимке заходил. Бабушка супчиком накормила.

«Какая она тебе бабушка!» – подумала Марина. А глаза у него – покинутого и обиженного. Жалеет себя.

Марина вошла в дом, а он двинулся следом. Зачем – непонятно.

Максимка допивал чай. Выскочил из-за стола с воплями. Тут же, едва обнял, придвинулся к сумке: не привезла ли чего-нибудь. Марина это отметила с долей ревности – совсем отвык. Но сын, сделав круг вокруг табурета, на котором стояла сумка, снова прильнул к матери.

Вышла бабушка. Вадим топтался у двери. Уходить ему явно не хотелось. Так бы и переступал с ноги на ногу, да теща, бывшая, сказала:

– Что ж ты там? Проходи, я тебе еще чайку налью.

Вадим прошел, но сел не к столу, а у шкафа. Вытащил из кармана сложенную газету, разгладил, взялся читать.

Марина обедала и говорила. Перемывала посуду и болтала без умолку. Макся устроился у печки с подаренной машинкой. Вадим переводил взгляд с одного столбца на другой и не вдумывался в смысл прочитанного. Марина перешла с матерью в соседнюю комнату, сын переместился за ними. Вадим остался на месте, и жадно вслушивался в доносящийся голос жены. Бывшей.

Марина слышала, как он шуршит газетой. Прятался за ней, как за ширмой. Знакомое явление. Когда не знает, что делать, прячется вот так. «Горбатого могила исправит». Никогда не скажет, что на уме. Потому и пьет. Тогда мелет всякую гадость… Правда, мама говорит, что в последнее время ни разу выпившим его не видела. Он, мол, заявляет, что «завязал». Живет у стареньких родителей, мама их называет – «сваты», дрова колет, чинит постройки всякие…