Ольга Левонович – Дорога навстречу вечернему солнцу (страница 18)
Недавно мы с отцом, уже глубоко пожилым, а проще сказать – стареньким, вспоминали Бориса… Отец, при словах о нём, болезненно оживился. Всё-таки связывало их больше, чем просто приятельские отношения… Рассыпалась семья Бориса, развеялась, будто и не было…А связь отца с моей умершей мамой – жива. Он всегда помнит о ней. Он мысленно разговаривает с нею, хотя её нет в живых уже четырнадцать лет. И Бог живёт в их душах, потому что Он – Любовь…
Навстречу солнцу
Глава 1. Звонок
Во сне такой ясности не бывает. Я стою у подоконника, листаю подшивку недельной давности. Солнечные лучи щедро льются через незашторенное окно, и газетные листы медвяно светятся. И настроение своё хорошо помню: устало-добродушное.
Вот, и заходишь ты. Я, и не глядя, знаю, что это ты. Приближаешься тёмным пятном, в поле зрения попадает край чёрной куртки – ты локтем опёрся о подоконник. Куртка масляно-чёрная, и разогретый воздух доносит знакомый запах табака и бензина. Ты поднимаешь газету, что выпала из подшивки и произносишь, как бы мимоходом:
– Лёха звонил. Мать в тяжёлом состоянии, в больнице.
Лёха…. Есть у тебя такой друг, в дальнем селе. Значит, мать привёз в больницу.
– Денег не просил занять? – осведомляюсь я.
Ты озадаченно молчишь и снова, с нажимом, повторяешь первую фразу. Теперь я – в недоумении. Что-то не поняла?
– Какой Лёха? – догадываюсь уточнить.
– Ну, брат твой.
У меня перехватывает дыхание. Алёшка! Мама?! Где?!
Ты называешь посёлок, километров двести отсюда. Конечно, едем! Сегодня же!
Начальница смотрит недоуменно. Войти вот так, без предварительного поскребывния в дверь и пошаркивания – из ряда вон.
– Езжай, – говорит она веско, словно ставит печать под документом, – деньги на дорогу возьми в бухгалтерии.
Бухгалтерша таращит глаза.
– Ничего страшного, – успокаиваю я, хотя сама себе не верю и, против воли, что-то потихоньку воет внутри.
Дома торопливо собираю дорожную сумку. Это так не похоже на наши обстоятельные сборы в город, с неизменным ребячьим «Купи…», что дети заражаются общим взвинчено-оживлённым настроением и носятся по всему дому.
– Никаких спичек, никаких. Газ не зажигайте. Чайник подогреете на плитке, и выключить, выключить не забудьте… Тебе, Андрей, как старшему говорю.
Оставить пятиклассника и третьеклассника до позднего вечера дома одних – поступок взрывоопасный, но делать нечего. Уже на бегу кричу соседке через забор, чтобы присмотрела за нашей гвардией…. Ну, с Богом…
Глава 2. В дороге
Ты уверенно ведёшь машину. Помню, когда в детстве ездили с отцом, мы слова боялись сказать, отвлечь от дороги. На ровной пустынной трассе он разгонял машину до невероятной, нам казалось, скорости, и мы сидели, едва живые от страха. Не терпел плестись в хвосте какого-нибудь дымновоза, норовил обогнать. За рулём он словно играл роль, несбыточную в жизни, и если мы нечаянно возвращали его к действительности: затошнило там кого, или ещё что – он сердился. Я не очень любила с ним ездить. С тобой – люблю.
За рулем ты не напряжён, с машиной – единое целое, всадник и конь. Ты был бы прекрасным гонщиком. Не обдумываешь, как бы вписаться в очередной поворот, а интуитивно выбираешь нужную скорость, и дорога, как живое существо, подставляет тебе свою грудь. Она играет с тобой, а если где и подбросит, так это любя, ради баловства, чтобы внимания не терял. С тобою всю дорогу можно разговаривать. Нетрудно и молчать. Можно попросить остановиться, не для чего-то, а просто, чтобы подышать. Чтобы испытать удивительное чувство: мы стоим, а пространство струится в нас, и происходит перепад времени: мы неподвижны, а оно течёт. Мы сдвинулись с места, а оно стоит в нас тишиной, наполненной свежестью придорожного луга…
Сегодня мне хочется молчать. Я гляжу в окно. Горят сухие травы. Огонь, взвиваясь космами, подходит к трассе, и в салон просачивается запах дыма. Угольно-чёрными языками гарь подбирается к чахлым берёзовым рощицам, где подкопчённые снизу стволы увенчаны сеткой лилово-розовых веток.
Мы внезапно выныриваем из дымовой завесы, и всё вокруг кажется необычайно ярким: голубичное небо, жёлтые сопки, тёмно-зелёные сосняки. Бродят по сухой ветоши рыжие тощие коровы. Уцелели на вольных полузаброшенных полях, во время долгой зимы не съели их волки и скотобраконьеры… Серая лента дороги бежит мимо покосившихся домишек с выщербленными палисадниками. Редкие ладные дома стоят среди них особняком, горделиво, словно не хотят иметь ничего общего с оборванцами…
Я всматриваюсь во встречных селян: до боли знакомые лица, все чем-то похожи. Подруга рассказывала: «Прожила в Москве месяц и приехала в аэропорт. Увидела очередь к одной из касс, и, не читая вывеску, поняла: «Наши!». Природа ли тому виной – яростное солнце, ветер; пища ли, а есть на лицах забайкальцев какой-то отпечаток, не только внешний. В глазах что-то. И речь… Мне в Москве: «Чудно говоришь», а я им ещё ни разу ни «паря», ни «браво», ничего такого…».
В груди зреет терпкая боль, не отпускает. Она давит горло и готова пролиться слезами. В сознании – пустота, и оттуда плывёт белое слово – мама. Оно слабо светится, и тьма норовит потушить его. Я не могу себе представить, что мамы может не быть. Она всегда – есть. Как детство, в котором – вся жизнь, а после – жалкое повторение этой жизни…
Где-то наш старый дом, поляны в лесу, на которых мы искали первые земляничины и набирали их в баночки из-под диафильмов… Высоченные берёзы, желто-серые песчаные тропинки к «гусиной» речке, где в ямках вода по пояс, теплущая, а дно из разноцветных камушков. На ладони они – бледные, а опустишь в воду – загораются разными цветами…. В огороде – непролазная чаща картофельной ботвы. Идёшь по картофельному морю, и сладкий ужас жмёт сердце: вдруг прыгнет под ноги холодная лягуха… А дома – весёлые занавески, в кухне на столе – целый таз золотистых горячих пирогов с капустой… Картины меняются, и нет в них ни мамы, ни папы, но это неважно, они тут, где-то рядом, и не может быть иначе…
Я пытаюсь представить маму, вижу её фигурку: она уходит от меня по широкому лугу, а я не могу докричаться. Так бывало в детских страшных снах: то голоса нет, то она не слышит… Я молча плачу, а ты искоса поглядываешь на меня и отворачиваешься, пристально смотришь вперёд. Молчание не мучает нас. Я не зову тебя разделить со мною горе, ты уже пережил его, одиннадцать лет назад. Что нового я могу тебе сказать? Эти реки надо переходить в одиночку…
Глава 3. Больничка
Больничка старая, двухэтажная. Узкий коридор, наверх ведёт деревянная лестница. Чистенькая, домашняя, но до чего же крута!
У маминой кровати сидел Алёшка. Увидев меня, прерывисто вздохнул, суетливо пересел маме в ноги, уступая место на стуле. Обрадовался, когда я сказала, что остаюсь тут, ухаживать. Распрямился, расправил широкие плечи, улыбнулся, русый, загорелый и стал, наконец, выглядеть на свои двадцать пять.
Мама смотрела на меня пустыми глазами. Взгляд её тогдашний как вошёл иглой в сердце, так и сидит там до сих пор, и жжёт, и холодит, и это, наверное, навсегда…
Нет, она меня узнала, назвала по имени, но глаза не выражали ничего, ни радости, ни грусти…
Я огляделась. На соседней кровати желтела мумия. Наполовину парализованная старушка, Капа, у которой не нашлось родственников, лежала голышом, едва прикрытая простыней. Она всё норовила здоровой ногой сбросить простыню на пол, и Алёшка, когда приходил, старательно не смотрел в её сторону.
Третью кровать занимала Люда, худая, с крашеными волосами. Корни чёрные, а кончики – оранжево-жёлтые, и когда она собирала пучок на затылке, он болтался лисьим хвостиком. Ее лицо, с красиво изогнутыми губами, карими глазами, портил только нездорово-землистый цвет. Сверхобщительная, она и двадцати минут не могла высидеть в палате, где-то бегала, даже в сон-час…
…Я сижу рядом с мамой на клеенчатом стуле. Держу её прохладную руку, поглаживаю. Мы часами так сидим. Мама изредка просит дать ей воды, помассировать руку… Молчим.… Приходит врачиха, с воли, пропахшая духами и свежим воздухом, а у нас в палате духота, и окно не открыть. Я уступаю ей место на своём клеенчатом посту, отхожу к окну. Врачиха, наверное, и не подозревает, что кровати у меня нет, и только вечером, когда Люда потихоньку сбегает домой (все смотрят на это сквозь пальцы), я расстилаю на её кровати простыню и с наслаждением вытягиваю ноги. Мама ворочается, ей не даёт уснуть дикий храп Капы, а я проваливаюсь в пустоту и никаких снов не вижу. Утром меня будит жизнерадостная Люда, и я покорно сворачиваю простыню.
Сегодня приедет Алёшка и мы, пока мама лежит под системой, обедает и спит в сон-час, съездим к нашим. Увижу папу, Алёшкину жену Марину и дочь их, двухлетнюю Леночку. Последний раз были у них в гостях прошлой осенью.
Люда унеслась на уколы, санитарки нет, а Капа ждёт, когда её покормят. Булочку она левой рукой сама подносит ко рту, кое-как жуёт и проглатывает, а чай надо лить из молочника в приоткрытый рот. Глаза у Капы блёклые, смотрят в потолок, и лицо – как маска.
– Ты за Капой ухаживаешь больше, чем за мной! – вдруг обиженно говорит мама.
Я оправдываюсь, но слова плохо идут с языка. Мне, если честно, почти не хочется говорить. То молчание, что придавило ещё по дороге сюда, так и лежит, я ничего не могу с собой поделать.