Ольга Левонович – Дорога навстречу вечернему солнцу (страница 16)

Я вернулся к протоке, наткнулся на заячью тропу и поставил на ней три заячьих петли. Вернулся домой. А через два дня отправился проверить, не попался ли кто. Шел по своему же следу. Слышу, на островке, где петли поставил, снова тявканье, визг. Побежал на лыжах, думаю – собаки, сейчас зайцев моих сожрут.

Вижу: стая собак, три штуки. Все одинаковые, серые, пушистые. Подростки годовалые, молодые волки. Двое дергаются в петлях, третья, по виду самочка, сестра, рядом крутится. Отбежит, и снова возвращается. Петли, хоть и тонкие, но нихромовые, порвать их звери не могут.

Волки! Если их перестрелять, то слава на весь район. Трёх волков добыл! Нет. Нельзя их убивать. Это не охота уже, а просто убийство. И какая третья самоотверженная. Рядом бегает, не бросает своих.

Вынул охотничий нож, подошёл к первому волку. Он не бросается, просто крутится, повизгивает, пытаясь освободиться. Дождался я момента, когда он отпрянет в сторону и натянет струну, и перерубил металлическую нить. Так же освободил и второго.

Маленькая подскочила к братьям, хвостом вильнула, и пошла по тропе. Они – за нею. И тут впереди на тропу вышел знакомый мне большой волк, отец. А за ним – мать-волчица. Остановились. Я завороженно наблюдал. Волчата подбежали к отцу с матерью. Большой сделал прыжок в сторону, за ним – волчица, следом – молодые, и все, друг за другом, ушли в прогал между кустами.

Немного погодя появились по ту сторону протоки, все пять штук. Большой прыгнул, сломал грудью снежный козырёк над берегом, и исчез наверху. Следом за ним поднялись остальные. Больше я их не видел.

Слава Богу, что войны у меня с волками не было. Что не устроил бойню. Матерый волк наблюдал в укрытии, о чём я не подозревал. Если бы перестрелял беззащитных молодых, то волк бы меня не пощадил. Куда мне, подростку, против него, с мелкокалиберной винтовочкой моей… Я по-доброму, и он по-доброму. Умный волк, мудрый волк. Так я рад, что не поддался шкурному азарту, пожалел, и сам остался жив.

Удивляюсь – выдержка какая у взрослых зверей! Это молодёжь тявкала и скулила, ну совсем как щенки собачьи. Но ни волк, ни волчица и звука не издали.

Ханты считают, что, если волка обидеть – он обязательно отомстит. Вырежет в стаде оленей обидчика. Колхозных не тронет, а тех, что человеку-врагу принадлежат, положит всех. А мне урок на всю жизнь. Не надо быть зверем. Если можешь – пожалей.

Трехлапая

Рассказ отца

В капкан она попала по моей вине… Морозной зимой ставил я петли на зайцев, прихожу – съеден, второй раз, третий – снова разорвали. Всё кругом истоптано, не поймёшь, чьи следы. Решил, что лиса повадилась ходить. И поставил лёгкий капкан. Он не закреплён, цепочка и якорь. Попадётся – может ходить, догоню по следам и добуду.

Не получилось проверить на другой день. Прошло трое суток, пока отправился в лес. Попалась, но не лиса.

Жила эта рысь со своими взрослыми котятами на другом охотничьем участке, не моём, за трассой. Голод пригнал ко мне. Когда появляется рысь, все лисы уходят. Рысь – крупное, сильное животное, с огромными когтями, легко может лису задушить.

По следам определил, попалась передней лапой. Пошла, и якорь зацепился за огромный куст. Долго воевала рысь с капканом. Наконец изнемогла, устала, ослабла от потери крови. И цепочка с якорем вдруг отцепилась. Капкан остался на лапе висеть, а при таких морозах повреждённая часть лапы быстро отмерзает.

Поползла рысь по снегу, нашла нору. Немного отлежалась и выползла с другой стороны. Ночью начала замерзать. По следам видно – пришли котята, довольно крупные молодые рыси. Легли рядом с нею по бокам, начали отогревать. То сверху улягутся, то сбоку. Сходили на охоту, принесли ей зайцев. Так отогревали и кормили, пока она не окрепла, поднялась. Ушли все трое – трёхлапая рысь и её дети, за трассу.

Волки ослабшего, больного волка, добьют, съедят. А кошки так не делают.

Дожила ли та рысь до старости? Не знаю. У них, рысей, в лесу тоже врагов полно.

Есть Хранитель

Рассказ отца

…Видел как тонут корабли, как горят люди… В случаях смертельной опасности чувства у людей обострены. Насчёт того, есть ли Кто-нибудь… Есть инстинкт и предчувствие. Я – человек, у меня есть сознание. Это что-то близкое к тому, что Кто-то человека заставляет что-то сделать, предупреждает его…

Вот, например, я поехал к Шакуровым в Талачах, ты ещё маленькая была. Там работали мужики, я помогал им сено ставить. Вечером они отпустили меня на охоту, на солонец.

Саня Шакуров взобрался на сопку, по горе пошёл. А я ушел на край поля, там небольшой солонец был. Сижу, смотрю на огромную лиственницу напротив. Я сосчитал – ей 350 лет. У них каждый год вырастает по кольцу, мутовки, супротивные ветки. Старые остаются, как бородавочки. Если внимательно смотреть, можно различить.

Разошлись мы поздно вечером, солнышко – закатное. Гляжу на поле. Выплывает облако, но странное. Едва поравнялось с нашей падью, долиной между сопок, вдруг один край у неё опустился почти до земли. Потом как бы подломился, почернел, что-то в нём изменилось, он начал двигаться, появился хобот. Хобот стал опускаться вниз, вниз, и коснулся края поля.

Такой миниатюрный смерч, бывает такое. День сильно жаркий был, а к вечеру резко похолодало. На краю поля росли луговые берёзы, пять-шесть, из одного корня. Он их связал, этот хобот, закрутил в метёлку, и дальше пошёл. Второй берёзовый куст так же…

Потом сверкнул ряд молний. Я думаю – что же делать? Пока ничего страшного, дождя ещё нет… А потом прислушался – звук нехороший в туче этой. Что-то в ней перекатывается, пересыпается. Туча всё ниже, ниже делается, густее, темнее. Думаю, пойду к копнам, укроюсь от дождя. И только поравнялся с копной – она вдруг поднялась, а одёнок остался. Я в него решил закопаться. Тут пласт сена упал сверху. Едва спрятался – сверкнуло, грохот сильный, град полетел. Ливень, молнии сверкают. Смотрю – берёзы назад разворачиваются, только стали ободранные, как мочало. Как, бывает, веник скрутишь, потом отпустишь – прутья назад разворачиваются. Второй развернулся куст, третий…

Смотрю на соседние копны – а их нет! А ровным слоем лежит повсюду трава, сено расстеленное. Прошла туча, ну, думаю, слава Богу. Град на поле быстренько растаял, июль месяц.

Стемнело, дождь идёт. Сижу в своём убежище. Прислушиваюсь, слышу: на солонце – шорох. Зверь ли пришёл, тайга рядом, или человек? Я свистнул. На всякий случай, ружьё-то наготове. Отзывается!

– А ты где, Палыч? Ты живой? – кричит Саня Шакуров.

– Живой, иди сюда, – отвечаю.

– Ты уполз? А я тут шарюсь, ищу, думал, что тебя убило …

Переждали дождик, тучи немного разошлись, луна проглянула. Стало немного видно, куда идти. Добрались до мотоцикла, поехали на стан, где днём колхозники обедали. Там шалаш, в нём – нары, переночевали…

Утром пошли посмотреть, что на поле делается. Смотрю в сторону солонца, а лиственницы – нет!

Подошёл поближе – вместо дерева торчит огромный пень, метров пять высотой, острый, и всё вокруг, до самого поля, в щепках и сучках, кольях… Все они воткнулись в грунт.

Если бы молния попала в сухое дерево, оно бы сгорело. А угодила в живое, сок закипел, и лиственница… взорвалась! Буквально через считанные минуты после того, как я ушёл.

Надоумило меня уйти вовремя! Триста лет молния не попадала, и ещё столько же не попадёт сюда. Всё может случиться в любой момент, никакой гарантии. Сколько таких случаев описывают люди, особенно когда путешествуют… Какая сила хранит? Есть Хранитель.

Однажды сел под деревом, устал, решил костёр развести. Уже хворост подсобрал. Потом что-то мне как будто сказало, какая-то сила заставила встать и уйти под другое дерево, пересесть, и на старом месте случился обвал, всё камнями завалило. Есть что-то в природе, есть.

Проигравший жизнь

Этот посёлок, скудный на зелень, но богатый пыльными ветрами и ярким солнцем, для меня навсегда останется символом жизни до веры… В этом мире можно было жить, но пустота бывала невыносимая…

На самом деле без Бога жить невозможно. Но человек до осознания этого – младенец умом. Душа всё понимает и пытается объяснить необъяснимое, но не может, и тоскует…

В этом посёлке я прожила несколько лет. Остро-ярких, сочных и… пустых. Помню, как нередко хоронили моих сверстников, мальчишек, погибших из-за бешенной езды на мотоциклах. Гоняли они, конечно, без шлемов… Бывало, пацаны спьяну тонули в коварной каменистой речке, что делила посёлок на две неравные части. Погибали в драках, от поножовщины… Смерть ходила рядом, обыденная и пугающая, отвратительная и удручающая, и о ней старались не говорить и не думать…

Однажды меня удивили одни похороны. Вернее, не они сами, а моя реакция на них. Хоронили какую-то незнакомую бабушку с нашей улицы. Я вышла посмотреть на процессию, и почему-то пошла вместе с малочисленной толпой. Так плакала, как редко в жизни… С каким-то облегчением и упоением, словно вот, нашелся повод поплакать открыто и всласть. До сих пор помню ощущение тоски и …облегчения…

В этом посёлке у отца был друг. К нему я приглядывалась внимательно и настороженно. У отца, в принципе, друзей не было никогда. Первым и лучшим другом его была моя мама, с которой они жили так плотно, были поглощены друг другом, что даже нам, детям, порою не находилось места в их тесном мире.