Ольга Левонович – Дорога навстречу вечернему солнцу (страница 12)

С каждым повторением картинка становилась все более не настоящей, и показалось однажды, что все случилось не с ней, Устей, а с другой, молодой бабой. И не она стоит безжизненно у края сырой насыпи, а смотрит издали, из толпы. Тогда и поняла Устинья, зачем накатывает одно и то же. Распутываются узелки, что беспокоили душу. Хорошие воспоминания сначала донимали тем, что никогда не повторятся, тяжелые – чувством вины и горечи. А теперь все понемногу ее отпускало, ото всего она отвязывалась. Пласт за пластом проходила ее душа и все легче, невесомее становилась.

Тело вот, напротив, стало совсем неуклюжим. Весной поскользнулась Устинья на крылечке, закапанном сосульками, покрытом бугорками льда. Упала, сломала ногу и руку в двух местах.

…Врач спросил, сколько лет. Невестка ответила, что восемьдесят два года недавно исполнилось Устинье Прокопьевне.

В стылой больнице Устинья скоро подхватила воспаление легких.

…Василий, грузный лысоватый мужчина, смотрел, как мечется по дому жена. Нюра копалась в бумагах, деньги достала.… Ушла, упомянув имя медсестры Файки.

Василий, как мать увезли в больницу, ни разу у нее не был. Идти было далеко, а тут весеннее обострение, колени распухли. Какая-то мысль не давала покоя. Остро вспыхнуло вдруг: вспомнил, как жена недавно говорила, что Файка помогла умереть больному раком отцу. О, Господи! Будто ледяной ком встал в груди.

Он тяжело встал, побрел на улицу. Дверь в избушку была почему-то распахнута. Ветер, должно быть, раскрыл. Василий заглянул: по закопченной печке, по темной кровати матери, по столу, по полу расхаживали их ослепительно-белые куры.

– Кыш! – закричал он. Выгнал птиц и опустился на кровать, она тяжело скрипнула. Обхватил голову руками и вдруг начал раскачиваться из стороны в сторону. Глухой, надсадный вопль вырвался у него из груди, и вдруг в сердце горячо вспыхнуло, ледяной ком начал таять, и с неудержимыми слезами вылилось из глубины полузабытое слово: «мама!».

Печатник

В типографии – рабочий грохот. Постукивают, будто перебирая металлическими копытцами, громадины линотипы. Мерно ухает печатный станок.

За станком маячит длинная фигура печатника. Он сух и угловат. Мечтательные глаза – за стеклами очков. Он погружен в раздумья и грохочущее существо рядом очень даже его устраивает: не надо ни с кем разговаривать.

Он пишет стихи.

Опять ветра шальные над Россией

И перемены странные во всем.

Бог, где твоя любовная мессия?

Оставил нас, но мы страну спасем…

Он – стопроцентный романтик. Из тех, что за идею идут на смерть. Они горят и готовы к борьбе.

И если придет время, за их полупрозрачными фигурами замаячит кто-то темный и плотный, направляющий.

Печатник женат. Детей его почти никто не видел. Они тихи и диковаты, как идеи своего отца.

Жена его иногда заходит переговорить с мужем. Он – единственный мужчина в женском коллективе линотиписток и наборщиц, но ни ревности, ни настороженности она внешне не проявляет. Она – само безразличие и холодность. Это ее вариант неприязни к мужниным сослуживицам.

Жена – маленькая, остроносая и черноглазая, с пучком черных гладких волос на затылке. Ей бы очень подошла красная косынка и куртка из кожи. И кирзовые сапожки. И революционный револьвер у пояса.

Она бы поставила мужнину начальницу, пышную рыжеволосую женщину, к стенке, и лепила бы в нее пулю за пулей: «За! Невыплату! Зарплаты!». И ни одна жилочка не дрогнула бы на ее мраморном личике.

Когда они, муж и жена, вступили в новую партию, чей вождь беснуется иногда на трибунах и в парламенте, застенчивый муж увидел-таки свои стихи в «Народном голосе»:

Да, в партии нас тысячи достойных,

И миллионы будут вслед идти…

…Ухает станок и почти бестелесный печатник сутулится рядом. Станок задает ритм, и плывут, слагаются строчки. В ту газету, которую он печатает, не взяли пока ни одной его строки. Но придет время. Его время. Он верит в это.

На кривой козе

– На кривой козе не объедешь! Упёрся! – Саша с досадой бросил бумаги на стол.

– А что случилось? – сочувственно спросила Тамара.

– Вчера до трёх ночи расшифровывал запись на диктофоне, написал репортажку о вчерашнем митинге! – Саша уселся за компьютер темнее тучи, – Принёс! Сан Саныч из четырёх страниц оставил полстранички, исчеркал всё! Говорит – ставьте побольше снимков, будет фоторепортаж.

Макар, щуплый журналист, с прокуренной рыжей бородкой, криво улыбнулся, показав желтые зубы:

– Тамарочка, пока ты по неоплачиваемым отпускам ездила, тут бури местного масштаба пронеслись. Вчера митинг был. Я фотал, Сашок с диктофоном у трибуны ходил. Ветрище, а людей уйма собралась. Причина такова. Слышала, поди, китайцы к нам пожаловали. Прикидывают, вороги, где лес можно почти задарма урвать. Лезут в нашу забайкальскую глубинку. Уже и квартирку сняли, и с главой администрации по лесосекам проехали… В договоре, как водится, прописано, что вывезут горельник. А на практике, как известно, попрут отборный круглый лес. Вот народ и поднялся.

Тамара, чернявая полноватая журналистка, посмотрела на Макара широко раскрытыми глазами, поднесла кулачки к щекам:

– Всего-то на недельку к больной маме съездила, а тут такое творится… На митинге, небось, снова Громов шумел больше всех, стучал палкой?

– Громов депутат, ему положено шум поднимать, и кроме него народ возмущался, – Макар похлопал себя по карманам, ища спички.

– Я самую суть написал, – подал голос Саша, – да где ж редактору понравится…Там главу администрации в хвост и гриву крыли. Мне на митинге наказывали всю правду написать! Не напечатаем – вроде как и не было ничего. Как потом людям в глаза смотреть? А Сан Саныч говорит – нельзя, мол, такое печатать. Поисчеркал всё… Я к нему и так, и этак…

– Подумать надо, – хмыкнул Макар, – Надо как-то по-хитрому вырулить. Вот если бы сам Громов статью в редакцию принёс, никуда бы наш Саныч не делся. Опубликовал бы как миленький… Куда он против народного депутата…

– Громов на митингах орать горазд, – задумчиво протянула Тамара, – а на бумаге двух слов не свяжет. Я вот что думаю. Недавно попался на глаза рассказ экологов о том, что реки из-за вырубки лесов мелеют. И по китайцам, что они в других районах творят, информация есть. Да, Саша, дай мне свою статью о митинге, полную… Напишу материал. Только кто его Громову подсунет? Я с ним как-то не очень…

– Ну вот, – Макар довольно потёр руки, – Пиши, Тамар, а с Громовым я договорюсь…

Через два дня в районной редакции раздался стук палки и разнёсся зычный голос Громова.

– Где тут главный у вас? Я статью принёс! Пусть печатают!

Вскоре его бас рокотал в редакторском кабине. А через полчаса в кабинете журналистов возник сам взъерошенный главный редактор. В руке он сжимал тетрадные листочки, исписанные крупным почерком. Он посмотрел на уткнувшегося в компьютер Сашу, на отстранённого Макара, и остановил взор на Тамаре, которая смотрела на него со всевозможной приветливостью.

– Вот, Тамара Аркадьевна, перепечатайте, только сгладьте там некорректные выражения, а ненормативную лексику уберите вовсе. Глава администрации, конечно, будет недоволен, но мы не имеем права игнорировать глас народа в лице депутата Громова.

И, сунув листочки Тамаре, исчез за дверью. Тамара едва скрывала ликование – текст, который переписал Громов, давно был в её компьютере, оставалось только разбавить его крутыми громовскими выражениями.

– А ты говоришь – «на козе не объедешь», – ухмыльнулся Макар, кивнув Саше, – и не таких объезжали!

Через неделю от китайской делегации в районе не осталось и следа. Глава района быстро понял, что если волна митингов и статей не спадёт, то до отставки недалеко. Притих. А Громов ходил героем.

Поросёнок

У деда Василия с бабкой Ульяной пропал поросёнок.

Домишко их – на краю деревни, у самого леса. Выскочил пострел из загородки – и пропал в зарослях, покрытых жидкой майской зеленью.

Дед с бабкой два дня искали, да без толку. Тогда дед удумал: поставил на окно, что выходит на деревенскую улицу, бутылку водки.

Взгромоздился на сельповское крыльцо и объявил очереди, что собралась за дешевым черным хлебом (время было доперестроечное):

– Кто поросёнка поймает – тому приз.

Мужики ринулись в лес. Уже темнело, как ввалились к деду с бабкой три измученных бегом односельчанина. Красные рожи ширились в улыбках, в мешке повизгивал порося.

– На, споймали. Давай приз!!!

Не успел дед мешок развязать, как за спасателями дверь хлопнула.

Вытряхнул полузадушенную животинку на пол – и обомлел.

– Мать, глянь-ка!

Бабка Ульяна ахнула и метнулась к двери, поросёнок с коротким визгом – в другую сторону, под стол. Хорошенький такой поросёнок, худенький, лохматенький, полосатый…

– Кабанёнок… Ну, дают!

…Мужики на сельповском крылечке доканчивали «приз», делились впечатлениями:

– Быстро он в лесу одичал-то, щетинкой оброс… А уж юркий, зараза, кое-как споймали. Верещит, носится кругами, но когда трубы горят… Сами понимаете…

С кем не бывает

Тётка Маня, толстая, в шлёпках, которые постоянно теряла в траве, выгнала утром корову на пожухлую луговину за село, откуда в восемь утра пастух забирал скот. Дело было осенью, но скот ещё пасли.

Уж подходила к дому, как вдруг увидела столб дыма над избушкой деда Василия. Бросилась бежать, переваливаясь, как утка, вспотев от испуга. Хотела подобрать слетевший шлёпок, да махнула рукой. Застучала в ворота – спят! Втиснулась в калиточку у палисадника, затарабанила в окно – рама затряслась. Дед сунул белую головку к стеклу.