Ольга Лазорева – Русская гейша. Тайны обучения (страница 7)

Ответ на этот мучивший меня весь день вопрос пришел сам собой. Вечером позвонила Манами и, немного смущаясь, сказала, что она и Тору просят у меня извинения за свое непозволительное поведение. Они оба не понимают, как такое могло произойти, ведь выпили они, в общем-то, не так уж и много.

– Виски, наверно, некачественный был, – невозмутимо ответила я.

Манами явно обрадовалась, что я не сержусь. И тут же пригласила на «послеобеденный чай» к своей тете, которая имела собственный чайный дом, что в Японии являлось очень доходным бизнесом.

– У тети дело поставлено серьезно, – сказала в заключение Манами, – с соблюдением вековых традиций. У нее и гейши есть.

В моем сердце зажглась искра радости, и я сразу согласилась.

Они заехали за мной на машине Тору. Миновав наш тихий квартал с ровными коробками панельных домов, мы поехали мимо большого зеленого парка и скоро вывернули на довольно оживленную магистраль Ямате. Но я не смотрела по сторонам. На меня опять накатил приступ ненависти. То, что я пощадила их, почему-то невыносимо раздражало. Разум вновь затуманили картины предполагаемой мести. Мне доставляло удовольствие созерцать коротко стриженный затылок Тору и упиваться мыслью о его беззащитности. Я сидела на заднем сиденье и тешила себя мыслями, что могу в любой момент что есть силы ударить по этому затылку. Я закрыла глаза, представляя, как его голова стукнется о руль, как завизжит Манами, сидящая рядом, и как машина, не сбавляя скорости, врежется в какое-нибудь дерево или вылетит на обочину и перевернется несколько раз, как это обычно показывают в боевиках. И тогда, наконец, все умрут, включая и меня. Даже мои планы превращения в гейшу уже не привлекали и не могли остановить все разрастающуюся ненависть. Она буквально жгла. И я никак не могла переключиться на что-нибудь другое.

– Моя тетя, госпожа Цутида, – сказала Манами, поворачиваясь ко мне, – живет в очень красивом знаменитом месте города. Район называется Асакуса.

Я повернулась к ней и глянула в ее улыбающееся узкоглазое лицо.

– Да? – спросила я, стараясь придать лицу невозмутимое выражение.

– В переводе значит «низкая трава», уж и не знаю почему, – продолжила Манами. – А ты там разве еще не побывала?

– Как-то не довелось, – ответила я. – Мы, как приехали… – Я запнулась. И тут же взяв себя в руки и натянув маску равнодушия, продолжила: – Побывали лишь на вашем Бродвее, то бишь Гиндзе.

– Но это, в принципе, не так далеко, – встрял Тору. – Асакуса немного севернее. Там находится известный храм милосердной богини Каннон. Можем потом сходить. Кстати, – засмеялся Тору, – знаменитая марка Canon взяла свое название от имени богини Каннон. Да, по дороге к храму очень много сувенирных лавок со всякой буддийской утварью и прочими любопытными штучками. Туристы любят покупать, – добавил он. – Кстати, совсем недалеко раньше располагалась знаменитая Ёсивара.

– А что это? – равнодушно спросила я.

– И вовсе некстати, – тихо сказала Манами и даже незаметно толкнула Тору. – Тане это знать неинтересно.

– Почему же? – возразила я. – Что это за Ёсивара такая?

– Это «веселые» кварталы, – нехотя ответил Тору.

Я ничего не сказала и вновь вперила взгляд в затылок Тору. Змеи ненависти, живущие во мне, подняли головы и завели свое бесконечное угрожающее шипение.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«Сёдзи Дзинъэмон, владелец публичного дома, подал в 1612 году прошение. Он предложил выделить отдельный городской квартал и поместить туда всех проституток Эдо под контроль полиции. Это соответствовало политике сёгуната, уже предписавшего самураям жить в одном районе города, а простолюдинам – в другом. В 1617 году проект начал реализовываться. «Веселый квартал» назвали Ёсивара. Первоначально это название значило «Тростниковое поле», но в дальнейшем иероглифы были изменены, чтобы значить «Веселое поле».

Квартал окружали ров с водой и высокая стена с воротами, закрывавшимися на ночь. Юдзё[6] было разрешено выходить только в трех случаях: для посещения врача, по вызову в суд и во время прогулки с клиентом для любования сакурой. Во всех случаях их сопровождал полицейский соглядатай. Ходить юдзё имели право только босиком.

Опыт Ёсивара оказался удачным, и подобные кварталы появились по всей Японии. Наиболее известными из них были Симабара в Киото и Симмати в Осаке. Слово «ёсивара» стало нарицательным – общим названием для всех «веселых кварталов». Ёсивара был засажен ивой (китайским символом проституции) и сакурой.

Публичные дома в Ёсиваре получили свою классификацию. Цены на услуги соизмерялись с красотой, славой и умением женщин: омаагаки (первый ранг), хаммагаки (второй ранг), дайте комисэ (третий ранг) и так далее вплоть до пятого. У самых низших не было ни утонченности, ни времени для долгих любовных игр.

Мидзу-дзяя, «водяные чайные дома», действительно занимались лишь торговлей чаем; хикитэ-дзяя были «знакомящими» чайными домами. У хикитэ-дзяя были проводники в дома куртизанок (известные как иро-дзяя, или «любовные» чайные дома). Служанки кланялись и простирались, принимая гостей в чайных домах. Посетители часто говорили им, что хотят нанять дополнительно гейш и тайк-моти (букв. «человека с барабаном»)».

Госпожа Цутида жила в прекрасной квартире современного высотного дома. Но мы не пошли к ней в гости, потому что Манами попросила устроить для меня настоящую тяною[7].

Когда мы подошли к саду, в котором находился чайный домик, Манами быстро и тихо проговорила:

– Этот садик называется «родзи», что означает «земля, увлажненная росой».

Мы двинулись по саду, и я машинально глянула себе под ноги, но никакой росы, естественно, не обнаружила. Зато увидела камни разной формы и величины, лежащие на дорожке как бы случайно и хаотично.

– Сейчас мы подойдем к тясицу, – сказал Тору.

– Так называется сам чайный домик, – добавила Манами.

– И ты увидишь небольшой колодец. Нужно вымыть руки, – продолжил Тору.

– Колодец называется «цукубаи», – тоном экскурсовода сообщила Манами.

Мы подошли ко входу в домик, и я действительно увидела камень с выдолбленным углублением, заполненным водой. Рядом лежал бамбуковый ковшик с длинной ручкой. Я увидела, что Тору помыл руки, потом тщательно ополоснул ковшик и даже его ручку и протянул его мне. Я повторила.

– Вход в тясицу низкий и узкий, – тихо проговорил Тору. – Это для того, чтобы за тобой не могли проникнуть из внешнего мира твои дурные мысли, заботы, плохое настроение.

– А вообще-то, – тихо засмеялась Манами, – это было сделано в давние времена для того, чтобы самураи не могли пройти с оружием. И перед посещением чайного дома они были вынуждены снимать его.

– Есть, конечно, отдавая дань современности, и другой вход, обычная дверь, но мы им не воспользуемся, а пойдем узким, традиционным, – продолжил Тору. – Тебе необходимо, Таня, оставить груз земных тревог за порогом, – добавил он и ясно мне улыбнулся.

Я вздрогнула от такого странного заявления, но промолчала.

При входе мы сняли обувь. И я, как главный гость, вошла первой. Госпожа Цутида появилась минут через пять через другой вход. Это была хорошо сохранившаяся японка на вид лет сорока с приветливым спокойным лицом и глазами, похожими на спелые черные сливы. Она была одета в нарядное, черное с золотом, праздничное кимоно. Нас представили друг другу, потом мы уселись на циновки и замолчали.

Поняв, что никто сейчас вести беседы не собирается, я огляделась. Помещение было небольшим и прохладным. Несколько окошек располагались почти под потолком. Стены на вид были глиняными и ничем не украшались. Только напротив входа в неглубокой нише висел прямоугольный желтоватый лист с неясным рисунком. Тут же стояла керамическая ваза с веточкой сосны и цветком камелии, ярко розовеющим среди длинных темно-зеленых иголок.

Госпожа Цутида подошла к уже закипающему чайнику, стоящему на раскаленных углях очага. Мы молча наблюдали, как она берет большую керамическую чашку, похожую на пиалу, открывает деревянную шкатулку с лаковой миниатюрой на крышке, достает оттуда деревянной ложкой чай в виде светло-зеленого порошка, насыпает его в чашку и медленно заливает кипятком. Ее движения были изящными, неторопливыми и ни на мгновение не сбивающимися с одного, раз и навсегда заданного ритма. Они завораживали. Я не отрывала от нее глаз и словно попала под какой-то гипноз, постепенно полностью расслабившись. Впервые после смерти Петра я почувствовала, что змеи ненависти внутри меня начинают успокаиваться, и боль отпускает мою отравленную душу. Я бездумно смотрела, как госпожа Цутида ритмично взбивает чай бамбуковым веничком, потом переводила взгляд на ее умиротворенное лицо во время этой процедуры.

Лица Тору и Манами приобрели такое же выражение. Их черные глаза спокойно следили за методичным движением веничка, уголки губ были приподняты в легкой улыбке. Когда на поверхности чая появилась матовая светло-зеленая пена, госпожа Цутида аккуратно вынула веничек, убрала его, неторопливо приблизилась ко мне и, поклонившись, протянула чашку. Я глянула на Тору, потому что была абсолютно незнакома с обычаем. Он улыбнулся госпоже Цутиде и что-то тихо сказал ей на японском. Она кивнула. Тору взял шелковый платок и положил его мне на левую ладонь.