Ольга Лазорева – Русская гейша. Секреты обольщения (страница 24)

Она показала на большой пакет, стоящий в углу полки, и повернулась ко мне.

– А каким образом ты в наших краях? – спросила я.

– Так, решила прокатиться, – нехотя ответила она. – Перерыв в работе тоже нужен.

– Ага, – ехидно заметил Тим, ставя шампанское на стол. – Только раньше ты куда-нибудь к морю каталась. И вдруг – российская глубинка! Скажи уж лучше правду, что приехала из-за меня!

– Из-за тебя, – согласилась Инга и замолчала.

Тим украдкой показал мне язык, а я в ответ покрутила пальцем у виска.

– Открывай шампанское, – предложила Инга. – А то скоро от этой тряски взболтается, и устроим тут фейерверк.

Она, к моему удивлению, достала из пакета узкие хрустальные фужеры и поставила их на столик.

– Неудачная идея, – заметил Тим. – Наливать будет неудобно.

– Зато красиво, – улыбнулась Инга.

Она выложила коробку конфет и отправила Тима сполоснуть груши и персики. Потом повернулась ко мне и мягко улыбнулась.

– Я рада, что ты ничему не удивляешься, – сказала она.

– Просто я в курсе, – ответила я. – Мы ведь действительно с Тимом друзья. Правда, я видела его перед отъездом с другой.

Сказав это, я сама себе удивилась. Не в моих правилах было обсуждать чью-либо личную жизнь с посторонним человеком. Но Инга странно притягивала неуловимым обаянием. Я видела, что она умна, воспитанна и красива. Выглядела она для своих лет превосходно и, несомненно, сексуально. Но в ее больших светло-карих глазах постоянно пряталось какое-то легкое недоумение.

– Да, я знаю, – спокойно ответила Инга, открывая коробку конфет. – Такие отношения крайне сложны, – добавила она после паузы.

– Не вижу особой сложности, – не выдержала я. – Обычная сделка.

– Ох, Танечка, если бы было все так, как ты говоришь! Мне, не буду скрывать, пятьдесят шесть, а Тиму двадцать три. И я люблю его, а он пользуется ситуацией.

Такая откровенность показалась мне немного шокирующей. Но Инга сказала это так просто и грустно, что я мгновенно ей поверила.

«Вот, значит, как, – подумала я, наблюдая за ее неторопливыми движениями. – Любит! В таком возрасте женщина, наверное, прекрасно отдает себе отчет в своих чувствах. Но как можно любить такого шалопая?»

– Иногда, правда, – продолжила она после паузы, – я думаю, что люблю не конкретно Тима, а его юность. Просто он воплощение юности и задорной сексуальности.

– Но тогда чего же проще? – сказала я. – Ведь можно найти другого, не менее юного и сексуального. И не такого шалопая!

– Я попробовала, но через какое-то время с ужасом обнаружила, что мне нужен только он.

– Обо мне сплетничаете? – спросил зашедший в этот момент Тим.

Он улыбнулся и поставил тарелку с вымытыми фруктами на стол.

– О тебе, солнце, о ком же еще? – сказала Инга и подмигнула мне.

Через какое-то время мы выпили шампанское и полностью расслабились. Тим без конца рассказывал анекдоты, зачастую крайне неприличные, и случаи из жизни коллег-стриптизеров. Увидев, что Инга смотрит на него весьма недвусмысленно и он периодически тоже посматривает на нее с аналогичным выражением, я решила выйти в тамбур.

– Пойду, подышу с часок, – сказала я и покинула купе.

И тут же услышала, как щелкнул замок.

«М-да, – скептически подумала я, но на душе стало грустно. – Хорошо, что утром уже приедем. К тому же одно место свободно. Может, кто-нибудь еще подсядет».

Но до Москвы мы ехали в одиночестве. Как потом выяснилось, Инга выкупила свободное место, чтобы нам никто не мешал.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«Внутри вас нет ни радости, ни печали. Они приходят извне. Когда радость или печаль заканчиваются, улыбка или скорбь сходят с вашего лица, и оно становится совершенно обычным. Люди склонны видеть лишь различия и не видят за ними постоянства. Человек, который знает постоянство невозмутимости, легко следует изменениям. Если бы радость и печаль проникали глубоко, они были бы неизменными. Однако они приходят и уходят неожиданно. Все эмоции мимолетны. Но наш подлинный ум отражает их, как зеркало. Если в сознании преобладают отражения, вы имеете дело с мимолетным. Если же сознание становится чистым, подобно зеркалу, вы прикасаетесь к неизменному».

Прошла неделя после моего возвращения, и мне уже казалось, что я никуда не уезжала. Начало июля в Москве было дождливым и прохладным. Я почти все время проводила в агентстве. Сакура поехала в отпуск в свой родной Питер, и мы активно занимались с Идзуми. К тому же, к моему удивлению, заказы на присутствие гейш на вечеринках продолжали поступать. Интенсивность наших выступлений была почти такою же, как и в сезон с осени до лета.

Лиза вела дела аккуратно и со всем прекрасно справлялась. Мы отпустили и Злату на две недели.

– Как там поживает Павел Николаевич? – как-то вечером спросила я Лизу. – Что-то он к нам и не заглядывает.

Она оторвалась от монитора и вскинула на меня глаза с лукавым выражением.

– Отпуск взял после больничного, – ответила она. – В загородном особняке отлеживается.

– Замечательно, – сказала я. – Расстаться еще не надумали?

– Упертая ты, Танюха! – рассмеялась Лиза. – Мы сейчас вообще никогда не расстанемся, – серьезно добавила она после паузы. – И только смерть разлучит нас!

– Это еще почему? – испугалась я.

– Он же стал рабом Григорием!

– Это еще кто? – спросила я, недовольно глядя на раскрасневшееся лицо Лизы.

– Игра такая у нас новая, – объяснила она и зачем-то вновь посмотрела в монитор. – Иди сюда, прочитай, – предложила Лиза.

Я, недоумевая, подошла и увидела на мониторе открывшийся текст.

Вот что он гласил:

«Договор между г-жой Вандой фон Дунаевой и г-ном Северином фон Кузимским.

От сего числа г-н Северин фон Кузимский перестает считаться женихом г-жи Ванды фон Дунаевой и отказывается от своих прав в качестве возлюбленного; отныне он обязывается, напротив, честным словом человека и дворянина быть рабом ее до тех пор, пока она сама не возвратит ему свободу.

В качестве раба г-жи Дунаевой он должен носить имя Григория, беспрекословно исполнять всякое ее желание, повиноваться всякому ее приказанию, держаться со своей госпожой как подчиненный, смотреть на всякий знак ее благосклонности как на чрезвычайную милость.

Г-жа Дунаева не только вправе наказывать своего раба за малейшее упущение или проступок по собственному усмотрению, но и мучить его по первой своей прихоти или просто для развлечения, как только ей вздумается, – словом, он ее неограниченная собственность…»

– Что это такое, Лизавета?! – сурово спросила я, когда закончила читать.

– Это литературный шедевр, повесть «Венера в мехах» Леопольда фон Захер-Мазоха, – сказала Лиза, сделав невинные глаза.

И тут же прыснула.

– Только мой раб решил претворить эту историю в жизнь. Тем более он уверяет, что Захер-Мазох составил такой договор на самом деле, и его жена подписала. И по их примеру Павел Николаевич тоже составил аналогичную бумагу, только проставил наши имена. Его хороший знакомый, нотариус, оформил и узаконил печатью. Так что все серьезно!

– Кошмар! – не выдержала я.

– Он сказал, что если вдруг я его забью до смерти, то эта бумага послужит мне оправданием, – добавила Лиза и звонко расхохоталась. Но увидев мое взволнованное лицо, тут же быстро проговорила: – Успокойся, не собираюсь я никого убивать. Но если ему нравится думать, что я на это способна, то пусть тешится!

Лиза вышла из-за стола и подошла ко мне.

– Чайку? – спросила она, ласково заглядывая мне в глаза. – Я тут по твоему настоянию изучала основы чайной церемонии. Ох, и сложная штука оказалась! Просто так не сотворишь!

– Еще бы! – усмехнулась я, покидая приемную и направляясь в комнату для репетиций.

Я решила успокоиться и пока не обсуждать ее взаимоотношения с Павлом Николаевичем.

Лиза шла за мной.

– К тому же необходим хотя бы маленький садик. В репетиционную есть вход со двора, помнишь? – быстро говорила она.

– Но ведь там тупик и настоящая свалка, – повернулась я к ней. – Мы той дверью никогда и не пользуемся!

– Можно все расчистить и огородить какой-нибудь красивой решеткой.

– Надо подумать, – ответила я, заходя в комнату и обозревая пустое пространство.

Потом подошла к запасному выходу и с трудом открыла замок. Толкнув дверь, раскрыла ее и выглянула на улицу. Густые развесистые кусты сирени порадовали меня, но кучи мусора возле них и запах явного общественного туалета заставили поморщиться. Облезлый худой кот выбрался из-под кучи старых досок, наваленных возле высокой каменной ограды, и с опасливым любопытством посмотрел на меня.