Ольга Кипренская – Тайна проклятого рода (страница 4)
Скорее уж, одобрительных.
Ибо магики, конечно, плохо, но наследство – всегда хорошо.
И листок, будто разом отдав все вложенные в него силы, потемнел, упал, став обычным письмом… А Катя, разом растеряв силы, сама опустилась прямо на пол.
Довольный голос Сосипатры Ильиничны, радующейся наследству, раздавался где-то над головой. Тетушка Милослава ей что-то отвечала. Кажется, коровок они обсуждали голландских и бычка, что можно на наследство купить. И сам размер предполагаемого наследства.
Кате очень хотелось подняться и выгнать все семейство Земцовых, а тетушке не сказать, но закричать, чтобы замолчала. А еще – заплакать. Даже не заплакать, а завыть, как выли на похоронах деревенские бабы.
Ведь наследство означало, что мать ее, Лизавета Волошина, урожденная Алабышева, пропавшая четыре года назад где-то в аглицких краях, признана умершей – что государевыми службами, что жрецами Всеблагого, не видящими ее среди живых.
Особо близки мать и дочь Волошины никогда-то не были. Не потому, что Лизавета дочку не любила, нет, наоборот, в родительской любви Катя совсем не сомневалась. Просто друг друга они любили больше, и ребенок в этой их любви был немного…Лишним.
Когда Штефан и Елизавета вспоминали, что у них есть дочь, то баловали ее безмерно. Но большую часть времени Катя все равно проводила с тетушкой. В детстве ей это казалось нормальным. Немного обидным, но нормальным. Став постарше, познакомившись в пансионе с другими девицами, Катя поняла, что ей как раз повезло: на других родители обращали внимание еще менее.
Ее же, как никак, даже спать укладывали и сказки рассказывали, пусть и не ей скорее, а друг другу…
Такой родительской любви выросшая Катя даже завидовала. Все у них было… Да как в романе!
До женитьбы Штефан служил в Пятом гусарском Александрийском Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича Старшего полку. Служил до тех пор, пока не увидал русые локоны и голубые глаза смолянки Лизоньки Алабышевой.
Лизонька была всего лишь младшей дочерью младшей ветви рода, но сам род от Рюриковичей шел и в “Государевом родословце” упоминался, а потому, казалось – она, и где гусар Волошин с дворянством, жалованным деду за доблесть в битве при местечке Фер-Шампенуаз, да сельцом Тещин Тупик, в Малые Шарпенуазы переименованном народною молвой?
Но в Смольном институте благородных девиц в моде считалась романтичность. Лизонька же была очень модной барышней. Современной. И очень решительной.
Пока другие девицы лишь вздыхали о любви, готовясь к замужеству с выбранными родителями женихами, Лизонька изволила взять судьбу за рога и обустроить личное счастье своими беленькими, хрупкими на вид ручками.
Ручками неожиданно сильными, кстати.
Штефан Волошин сам не понял, как, насмелившись в театре подбросить недостижимой красавице скромный букет из ландышей и розовых маргариток, оказался женат. Не просто женат, а женат со скандалом!
Несколько месяцев длился их поначалу безмолвный роман. Не рискуя отправить в Смольный и записки малой, Штефан поджидал момент, как институток вывезут на прогулку в сад аль в театр. Он молча любовался своей богиней, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди от восторга, когда на шляпке ее увидел те самые розовые маргаритки.
На следующей прогулке он показался на глаза Лизоньке со страстоцветом, воткнутым в петличку. Лизонька затрепетала ресницами и покраснела, склонив свою прелестную голову.
Чуть легче стало, когда Лизонька, окончив обучение свое, вернулась в отчий дом. Штефана представила Лизоньке дальняя родственница Алабышевых. Влюбленные смогли перекинуться словечком в парке – раз, другой. Пройтись рядом по набережной под строгим взглядом сопровождающей Лизоньку компаньонки.
Семейство Алабышевых рассчитывало на блестящую партию и начало постепенно подбирать ей женихов. Но какая партия, когда – любовь?
Однажды далеко за полночь Лиза явилась в скромную квартирку Волошина, перепугав денщика. Она трагическим голосом сообщила, что ей либо за него замуж, либо – в петлю. Ибо батюшка гневается, требует, чтобы она, Лизонька, шла за нелюбимого, да не за кого-нибудь, а за страшного и жуткого князя Ланевского, верного государевого пса, всегда стоящего у него по-за плечом. А она не желает! И даже документы свои выкрала…
Потом была бешеная скачка полночи, и еще день, и венчание в скромной сельской церкви. Батюшка, вытащенный прямо из кровати. Тонкие ободки скромных обручальных колец, купленных в попавшейся на пути лавке старого йеходима…
Отставка Волошина…
И отказ Алабышевых боле считать Лизоньку дочерью своего рода. Ее имя вычеркнули из родовых списков и очереди наследования, не захотев увидеть даже семь лет спустя, когда господь одарил чету Волошиных долгожданным ребенком – дочерью Екатериной.
Впрочем, о родне материной что в детстве Катя не думала, что, став взрослой.
В детстве и вовсе…
В доме была любовь и ощущение какого-то светлого, легкого, совершенно беззаботного счастья. Оно пахло сдобными булками и жженым сахаром; сиренью и липовым цветом, березовым дымком и свежей колодезной водой.
Закончилось только все вмиг, по осенней поре.
Озоровать начали в окрестностях. На степных дорогах, раньше безопасных, пропадали путники. Поначалу грешили на волков, потом заговорили о лихих людях и собрались всей округой идти их воевать. Предводитель уездного дворянства решил поход возглавить.
Собрались, да не все вернулись.
Ватагу нашли, но оказалась она больно велика, да оружна. И кого-то пораненным принесли, кого-то мёртвым, а Волошина и вовсе не вернулся. Исчез без следа.
Помнили, что рубился он с татями во первых рядах, ибо трусом никогда не был, а вот куда делся потом – никто не знал. Ни тела на месте не оказалось, ни одежды клочка.
Подозревали, что уцелевшие разбойники утащили его с собой, то ли раненого, то ли оглушенного. Надеялись, что запросят выкупа…
Да только какой выкуп с Волошиных взять, коль всего богатства – сельцо?
Катя помнила, что матушка в тот день и места себе найти не могла. Что хваталась она за сердце, что голова-то у нее разболелась. А, как увидела мужиков вернувшихся, да в ноги барыне кинувшихся, так и упала.
Испугались – замертво, ведь какая любовь была.
Но Бог миловал, всего-то без памяти.
Беспамятство перешло в горячку. Она терзала Лизавету Волошину неделю, несмотря на зелья и то, что спешно привезённый из Курска целитель-магик напрямую вливал в женщину силу.
Тетушка Милослава сама молилась и Катеньке молиться велела, мол, авось и образуется. Потому, когда Лизавета встала – к вящему недоумению целителя, уже смирившегося, что пациентка отойдет – то и решили: молитвы невинного дитяти услышаны были.
Вот только матушка стала иной…
Утратила веселье свое, охладела к окружающим. Много времени стала проводить в одиночестве, запираясь в кабинете пропавшего супруга.
А потом вовсе в один день собралась, укатила в Санкт-Петербург, и в Малые Шарпенуазы больше не вернулась.
Прислала письмо, распорядившись отправить дочь в пансионат для девиц и, что было вовсе неожиданно, чек на целую тысячу рублей в Имперском банке. В письме говорилось, что такую же сумму тётушка будет получать каждые полгода на хозяйство, и ещё столько – на содержание Катеньки, чтобы росла, как и подобает барышне из хорошей семьи.
Сама матушка отправилась в путешествие, сначала на Ближний Восток, потом в Европу.
Катя плакала, не понимая, что с матушкой случилось, и спрашивала тетушку, почему ее с собой не взяла. Тётушка гладила ее по русым локонам и пыталась успокаивать, но и сама не знала причины.
Со временем-то слезы высохли.
Тем паче, в пансионе оказалось не так плохо, и матушка иногда наездами появлялась. Редко, правда, и непременно скандализируя общество.
Глава 3
Общество, что свет столичный, что полусвет, скандализироваться, разумеется, и само любило. Но надо было признать – изменившаяся после смерти супруга Волошина умудрялась дразнить его, привлекая к себе внимание.
И, вроде как, ничего дурного не делала.
Вот, путешествовала. Вдове, конечно, путешествовать было не зазорно, но только если с компаньонкой. А Лизавета разъезжала одна.
Это осталось бы незамеченным, но…
Когда Екатерине исполнилось двенадцать, одна из пансионерок, дочка богатого сахаропромышленника Ржищева, привезла с летних каникул «Литературный Журнал для благородных дам и девиц “Синяя птица”», в котором по главам печатался роман, барыней Елизаветой Волошиной писаный.
Роман сей был о девице рода высокого, влюбившейся в человека не слишком подходящего и вынужденной трудом своим поддерживать существование, дабы не скатиться в пучину порока.
– Елизавета Волошина – это ведь твоя мама? – Вечером в спальне девочки окружили ничего не подозревающую Катю. Сама Ржищева крепко прижимала к груди помятое имущество, с трудом отнятое обратно у вдохновившихся чтением товарок.
– Наверное. – Осторожно согласилась Катенька, толком не понимая, чего от нее хотят.
Очень близкой дружбы ни с кем из пансионерок у нее не случилось, хотя и до открытой вражды дело не доходило. Обычно девицы ее игнорировали – бедна, из глуши, в будущем дорога в компаньонки аль гувернантки, либо замуж за такого же мелкопоместного и бедного дворянчика. Невместно с такой секретничать, ни дочери миллионщика, ни тем более, представительнице богатого, обосновавшегося в столице рода, даже если эта представительница там на самой низшей ступени стоит.