Ольга Катунь – "Обними меня, сирень" (страница 2)
И вдруг сквозь эту дрожь, сквозь пустоту она ощутила на голове чью-то ладонь. Тёплую, живую, нездешнюю. Пальцы легко прошлись по волосам, задержались на макушке. Вера замерла. Сердце пропустило удар. Она боялась оглянуться и увидеть пустоту, и потому не отводила взгляда от бабушкиного лица. Боялась, что бабушка исчезнет, если она моргнёт. Так Вера и не поняла: то ли кто-то из деревенских опустил ей руку на голову, то ли бабушка жалела её незримым присутствием.
Когда гроб начали закрывать, Вера очнулась. Поднялась с земли, колени намокли, платье и плащ испачкались в земле и траве. Она перекрестилась, прошептала: «Прощай, ба» — и отошла в сторону.
Баба Клава подошла, взяла Веру под руку и тихо сказала: «Пойдём, милая. Помянуть надо. Я всё приготовила. Не одной же тебе». Вера не сопротивлялась. За столом у бабы Клавы она села на лавке с краю и все поминки сидела как в тумане: не слышала, о чём говорят люди, не видела их лиц, не чувствовала запаха стряпни. Когда все разошлись, баба Клава сказала: «Оставайся, Верочка, переночуешь у меня. Негоже тебе одной сейчас». Вера покачала головой, до сих пор не веря в произошедшее, и сглотнув ком, ответила: «Нет, спасибо, баб Клав. Я в бабушкин дом пойду».
Баба Клава вздохнула: «Ну смотри. Как знаешь. Но если что — я рядом». Помолчала, потом достала из кармана фартука старый ключ на синей изоленте и протянула Вере: «Держи, Верочка. Бабушки не стало, а ключ у меня остался. Твой он теперь». Вера взяла ключ и сжала в ладони. Металл был холодным, а изолента — чуть липкой и тёплой, как живая. Вера кивнула, стянула платок с головы и медленно поплелась по тропинке к бабушкиному дому.
У калитки разросся колючий шиповник. Забор прохудился, столбы давно пора было менять. Вера положила руку на калитку и долго не решалась войти. Она оглянулась на соседний дом, в окнах было темно. На неё нахлынули воспоминания и в горле стало невыносимо горько. Собравшись с силами, она ступила на крыльцо бабушкиного дома. На входной двери висел замок. Руки не слушались, Вера с трудом вставила ключ, сняла замок и открыла дверь. Из дома на неё пахнуло валерианой, старой шубой, детскими воспоминаниями и пирогами, которых уже никогда не будет. В сенях было темно и прохладно. Она провела рукой по косяку, дерево было шершавое, с занозами. Вера шагнула из сеней в комнату. Половица под ногой жалобно скрипнула. Бабушка всегда говорила, что это дом вздыхает, когда радуется гостям. Но сейчас дом молчал. Единственной гостью была Вера. В комнате было полутемно. В углу тускло мерцали иконы, на столе белела бабушкина кружка. Вера не решилась подойти к ней. Где-то за печью тихо цокнул сверчок и замолк. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За ним росла та самая сирень. Лиловая, мокрая, тяжёлая. Сирень всё еще помнила её. Вера не знала, помнит ли она саму себя. Горе накрыло её с головой, оставив внутри звенящую пустоту. Вера опустилась в старое бабушкино кресло у окна прямо в дорожном плаще, поджала ноги и привалилась щекой к мягкому подлокотнику. Веки тяжелели, сознание уплывало. Ей почудилось, что бабушка снова рядом, гладит по голове и шепчет: «Спи, родная. Всё будет хорошо».
«Ты здесь, ба?» — прошептала Вера, уже проваливаясь в сон. И не услышав ответа, уснула.