Ольга Катунь – "Обними меня, сирень" (страница 1)

Ольга Катунь

"Обними меня, сирень"

Глава 1

Глава 1

Сирень в этом году пахла так горько, что у Веры сжималось горло. Запах был вязкий, как варенье, с привкусом прошлогодней травы и чего-то ещё, неуловимого, далёкого. Как тогда, десять лет назад. Когда она в последний раз видела Сашу. Своего Сашу — тёмные глаза, вечно отросшую чёлку, тёплые ладони, которые он прятал в карманы, когда волновался.

Они выросли вместе. Почти с пелёнок: их дома смотрели друг на друга заспанными окнами, общая улица, общие дворы. Вера помнила себя с пяти лет и Сашу с того же возраста. Сначала мальчишка, который дёргал за косичку. Потом подросток, с которым можно было молчать на скамейке. А потом — тот самый, единственный.

Вере тогда было шестнадцать. Худенькая, с длинной русой косой. Она читала книги запоем, пряталась от дождя на чердаке и закапывалась в сирень с головой, когда мир становился слишком громким. В глубине сада стояла маленькая скамеечка. Отец сколотил её для Веры, когда та была совсем маленькой. Там, в зарослях сирени, она пряталась от детских обид, которые казались концом света. От непонятных взрослых слов, от которых становилось страшно. От первого поцелуя, когда сердце стучало так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Тогда Вера забиралась на скамеечку с ногами, обнимала колени руками и шептала: «Обними меня, сирень». И та обнимала густой листвой, душным запахом, тишиной, в которой можно было поплакать тайком.

А ещё она верила в пятилистники. Найдёшь такой в сирени — загадывай желание, и оно непременно сбудется, думала она. Она подолгу перебирала сиреневые гроздья, высматривая цветок с пятью лепестками. И всегда находила. Всегда. И шептала в кулачок самое сокровенное: о том, чтобы всё было хорошо, чтобы бабушка Шура не болела, чтобы Саша…

О нём она шептала особенно тихо. И пятилистники сбывались. Почти все.

Саше тогда было семнадцать. Он был простым деревенским парнем. Широкоплечий, крепкий, с лицом, которое сперва могло показаться суровым. Но стоило ему чуть улыбнуться и на правой щеке проступала ямочка, которая делала его лицо детским, почти беззащитным и до боли родным. Надёжный, работящий, готовый прийти на помощь любому, кто в ней нуждался. В деревне его хвалили. Он уже работал в местном хозяйстве, помогал матери, по вечерам играл на гитаре (три аккорда, которые выучил сам). От него пахло свежескошенной травой и летом. Решительный — если что задумал, делал до конца. Но в том, что касалось сердца, оказался слишком ранимым. При Вере он вдруг становился неуклюжим, краснел, терял слова. Она его дразнила. Он терпел.

Они вместе мечтали уехать в город, где по вечерам зажигаются фонари и можно гулять допоздна. Саша говорил: «Уедем в город, заведём собаку, будем смотреть, как сирень цветёт уже в нашем саду». Вера смеялась и кивала. Тогда ей казалось, что всё просто. Что любовь — это когда двое смотрят в одну сторону и никуда не сворачивают.

Мать Саши (Наталья Леонидовна) считала иначе. Она была женщиной жёсткой, бескомпромиссной. Воспитывала сына одна и боялась, что тот женится рано, не выучится, не сделает карьеру и застрянет в деревне навсегда. Вера для неё была соблазном, от которого Саше следовало держаться подальше. Она не раз говорила ему: «Такая девка с пути собьёт. А тебе учиться надо».

Саша не обращал внимания на материнские запреты. Он всё равно приходил к Вере, и они прятались в густых сиреневых зарослях — там, где их никто не видел и не слышал.

Бабушка Шура, напротив, всегда жалела обоих. Воспитывала Веру как могла — отец ушёл из жизни рано, мать работала в городе и почти не приезжала. Для Веры она была единственным якорем, за который та крепко держалась. Бабушка Шура не учила жить — она просто была рядом. Сашу привечала как родного: угощала пирогами, поила чаем с чабрецом и улыбалась, глядя как они сидят рядом. «Хороший парень, — говорила она Вере. — Только смотри, как бы чего не вышло». Вера только хихикала, но всегда слушалась бабушку.

На следующий год Саше исполнилось восемнадцать. Его забрали в армию. Вера ждала. Считала дни до дембеля, перечитывала его весточки по ночам, гладила пальцами сгибы конвертов. В то время она уже училась в институте в областном городе, но каждые выходные рвалась в деревню — к бабушке, к дому, к той самой скамейке, где они сидели с Сашей в сиреневых зарослях до зари.

Время шло. Саша служил последние месяцы. Вера сдавала экзамены и с нетерпением ждала его возвращения. Но письма от него вдруг стали приходили всё реже и реже, а потом и вовсе перестали. А когда молчание затянулось, она приехала к бабушке в деревню. Они, как всегда, сидели на кухне. Сначала Вера щебетала про их с Сашей планы, про город, про то, как они поженятся, когда он вернётся. Бабушка молча поглядывала на Веру и качала головой. Потом Вера замолчала и тихо сказала: «Письма от него перестали приходить, ба. Совсем. Я не знаю, что и думать». Бабушка Шура перебирала крупу и только вздыхала. Долго молчала. И, наконец, тихонько сказала, не глядя на внучку:

«Ты прости меня, Верушка, но ты должна знать. Не могу я молчать, сердце за тебя болит. Ко мне Сашина мать давеча заходила. Сказала, что он на другой женится — городской, и в деревню не вернётся. Совсем. Не жди, не жди ты его, милая».

Вера не поверила. Не могла поверить. Она замерла и смотрела на бабушку широко раскрытыми глазами. От лица отхлынула кровь, и оно стало таким бледным, что бабушка испугалась. Пальцы, сильно сжали кружку, побелели и занемели, но Вера ничего не чувствовала.

Бабушка заохала и подвинулась ближе к внучке: «Верушка…». Но Вера не откликнулась. Даже не вздрогнула. Тогда бабушка погладила её по голове, встала и пошла к печке поправить угли. Уже у печки обернулась и тихо сказала: «Прости ты, душу мою грешную, милая. Тяжело мне на тебя смотреть — ждёшь, веришь, а он…ополосник…».

Вера молчала. Потом, словно сама не своя, поставила кружку на стол, повернулась к бабушке и спросила: «Ты сама-то веришь, ба?».

Бабушка пожала плечами. Вера съёжилась и отвернулась в окно. Руки её, ещё минуту назад сжимавшие кружку, бессильно упали на колени. В комнате было душно, но в открытое окно тянуло прохладой. За окном бушевала сирень, а тяжёлые свинцовые тучи накрыли всю деревню. Вдруг острая молния разрезала небо пополам, и оно глухо ударилось о землю. Вера резко выпрямилась и выдохнула всем телом: «Так вот почему он перестал писать… Вот почему».

Бабушка перекрестилась: «Господи, спаси и сохрани!». Дождь безжалостно забарабанил по стёклам. Раскаты грома то тут — то там обрушивались на кипящую водой землю. Вера поднялась и, не оглядываясь, ушла в свою комнату. Бабушка лишь окрестила её вслед. Вера тихонько закрыла за собой и села на кровать в кромешной темноте, обняла колени и прижалась подбородком к рукам. Она дышала тяжело и прерывисто, но не плакала. За окном сирень швыряло ветром, она хлестала ветками по стёклам, и каждый удар отдавался где-то в груди. Вера сжималась всё сильнее, будто пыталась стать маленькой-маленькой, совсем крошечной, чтобы спрятаться от этой внезапной боли. Она так и не сомкнула глаз до утра. Вопросы без ответа теребили её душу всю ночь. Казалось, сердце больше не бьётся, внутри словно всё умерло.

На следующий день Вера уехала в город. Навсегда. Бабушка не удерживала. Только сунула в дорогу пирожков, обняла и перекрестила вслед.

Вера уехала и не возвращалась десять лет. Слишком больно ей было ступать на ту землю. Видеть ту сирень, ту скамейку, где они сидели с Сашей. А ещё больнее было увидеть самого Сашу. Бабушка её понимала. Приезжала сама, подолгу сидела с Верой на кухне в городской квартире, пила чай из другой кружки и не спрашивала ни о чём. Жизнь шла своим чередом. А потом случилось то, чего Вера боялась больше всего…

И тогда она бросилась в деревню — прямо с работы, на первом поезде, даже не переодевшись. От станции до деревни было пять километров. Автобус, как назло, в тот день не ходил. Она не шла, она бежала, боясь, что не увидит бабушкиного лица, что не успеет с ней попрощаться. Она летела так, словно неведомая сила несла её к родному дому.

Когда Вера добралась, на кладбище уже собрались люди. Соседка баба Клава шагнула к ней, но Вера ничего не слышала и не видела. Прошла мимо, как сквозь воду. Баба Клава жила через два дома от бабушки. Столько же, сколько Вера себя помнила. Она была не просто соседкой, а приятельницей бабушки. Когда-то давно, в конце 80-х, они вместе поехали в далёкую командировку, откуда бабушка привезла много почётных грамот и болезнь. Тихую, но смертельную. А после они вместе выращивали рассаду, сушили травы, шептались по вечерам на крыльце. А когда бабушка совсем занемогла, именно баба Клава помогала присматривать за домом.

Гроб стоял на краю могилы, на двух свежеструганных досках. Ещё не опустили. Вера подбежала, упала на колени прямо в сырую траву, обжигаясь о комья земли. Припала к краю гроба и посмотрела на бабушкино лицо — маленькое, сморщенное, в ситцевом платочке, завязанном узлом под подбородком. Тихое, блаженное выражение застыло на лице бабушки. И краешек губ был чуть приподнят, будто она улыбалась. Или только собиралась.

«Я здесь, ба. Я успела. Ты слышишь меня, ба? Прости. Пожалуйста. Прости меня», — прошептала Вера. Голос не слушался, слёзы душили, но она держалась. Сначала она сильно сжимала зубы, чтобы не разрыдаться. А потом, когда она поправляла седые бабушкины волосы, выбившиеся из-под платка, глаза начало жечь невыносимо сухо, будто внутрь насыпали песка. Горло сжалось так, что дышать стало нечем. Вера прижала ладонь к груди. Там, где должно было биться сердце, зияла пустота. В один миг её сердце осиротело. Слёзы хлынули ручьём, но Вера не издала ни звука. Только тряслась в беззвучном плаче, сотрясаясь всем телом.