Ольга Карелина – Венецианское пробуждение. Пронзительные истории о важном (страница 4)

На наше первое свидание после разлуки он пришел без цветов. И ни его широкая улыбка, ни теплое объятие, ни его сияющие глаза при виде меня не произвели на меня впечатление. Почему-то именно эта невинная деталь – отсутствие цветов – прочно вцепилась коготками в мое сердце и ворочалась там легким, упрямым недовольством. Я чувствовала, что раздула собственные ожидания, – а ментальную пропасть и культурные различия между нами никто, разумеется, не отменял.

Андреа, уловив мое напряжение, прямо спросил: «What happened, amore mio?8» Улыбнувшись на его милый коктейль англо-итальянской смеси, я сбивчиво объясняла свою досаду. Он слушал, сморщив лоб, пытаясь понять, а потом вдруг расхохотался так громко и заливисто, что своим смехом заразил и меня. И вот мы, стоя посреди улицы, несколько минут просто смеемся от души.

Я так и не узнала, что именно показалось ему столь забавным, но в тот момент это стало вообще неважно. Смех – моя самая любимая энергия, и, если мы вместе от всей души можем хохотать, все остальное перестает иметь большое значение. Он крепко взял меня за руку и повел гулять по красивейшим местам своего города.

***

Мы провели вместе шесть фантастических дней, будто тщательно отобранных судьбой для воспоминаний. Самый яркий из них озарился величайшим событием – победой итальянской сборной на чемпионате мира по футболу FIFA World Cup 2006.

Около одиннадцати вечера, когда комментатор истошно закричал: «Italia è campione del mondo!», мир вокруг меня буквально треснул по швам – все одновременно начали вопить, кто-то реветь от счастья, кто-то визжать, машины сигналили без остановки… Я даже видела, как люди катались по асфальту, словно дети. Смех сливался с песнями, объятия – с танцами, в небо один за другим взмывали разноцветные фейерверки. Поддавшись всеобщему ликованию, я тоже, словно итальянка, размахивала зелено-бело-красным триколором в окно автомобиля и кричала: «Siamo campioni!»

9 июля 2006 года мы с Андреа растворились в этой всеобщей истерике счастья, навсегда став частью пестрой, оглушительно счастливой риминской ночи – ночи, которую невозможно забыть.

А через несколько дней мы уже прощались в аэропорту, и сердце сжималось от неизбежного расставания. Вокруг нас суетились пассажиры, а мы словно застыли в моменте, наполненном легкой грустью.

Он нежно шептал мне на ухо, смешивая языки в один опьяняющий авторский коктейль. Я понимала далеко не все, но слушала, как слушают песню на чужом языке – сердцем, а не словами.

Мы стояли у фирменной витрины Piquadro, и Андреа вдруг, взяв меня за руку, завел в отдел и предложил выбрать подарок, который бы напоминал о нем. Мой выбор остановился на кошельке бирюзового цвета – цвета моря в Римини, познакомившего нас.

Накануне мы договорились, что расстаемся до осени: в свой отпуск он прилетит знакомиться с моей мамой и сыном. И я в тот момент свято верила, что так оно и будет…

Первый день дома прошел в слезах. Не хотелось ни видеть никого, ни слышать. Только строчить СМС в Италию и жадно читать теплые ответы. Но уже через пару дней родной город ловко закружил в привычных делах, и интенсивность переживаний значительно поутихла. Красное платье в горошек отправилось на дальнюю полку: насколько оно было органично в Италии, настолько здесь стало неуместным и выглядело нелепо, театрально, словно случайно оказавшийся реквизит. Жизнь плавно спустила меня с небес на родную землю, и только разговоры с друзьями напоминали: ведь все это действительно было.

Наши СМС становились все короче и все формальнее. Расстояние не было союзником в едва начавшихся отношениях.

И все чаще я задумывалась о том, что эта удивительная история, начавшаяся в Италии, так там и останется. Что все это со мной произошло лишь для собственного выхода из тени, чтобы я, потерявшая веру в любовь, снова вспомнила, каково это – чувствовать себя по-настоящему желанной, достойной восхищения. Словно по чьему-то доброму замыслу, мне выпала эта встреча, чтобы развеять застарелые сомнения, вернуться к себе настоящей, к себе самой.

Я вновь начала светиться изнутри и радоваться каждому дню. Быть счастливой не от сообщения или ожидания встречи, а просто так. Потому что радость и любовь живут во мне самой. Всегда жили, просто я забыла об этом на какое-то время.

В сентябре Андреа спросил, хочу ли я его видеть, стоит ли ему лететь. Не кружа и не утаивая, я написала честно: встретила другого и, увы, к переезду в Италию не готова.

В то лето судьба была неимоверно щедра ко мне. Она подарила мне человека, который не только смотрел с обожанием и с которым я могла хохотать от души, но и тот, с которым я впервые за много лет почувствовала себя по-женски защищенной.

Он не разбрасывался словами, а просто был рядом – делил со мной ответственность за жизнь, став и остроумным другом, и чувственным любовником, и надежной опорой.

Он удивительно спокойно выдерживал и принимал мою эмоциональность, не гасил ее, а искусно переводил в конструктив, помогая видеть смысл в самых бурных переживаниях и находить направление среди хаоса чувств.

Через год мы поженились. И лишь когда наш семейный быт устоялся, муж решился признаться: накануне свадьбы он случайно увидел на экране моего телефона сообщение от итальянца. «Нет, нет! Не выходи замуж…» – так он сам это перевел. Дальше шли еще какие-то слова, но он их даже читать не стал – просто удалил сообщение.

К своему удивлению, в тот момент я чувствовала не злость, не обиду, что он залез в мой телефон, увидев уведомление на экране, а почти радость – за его трепет, его глупую мальчишескую ревность, так трогательно соседствующую с возрастной рассудительностью.

Никакое, даже самое отчаянное, СМС не могло повлиять на мое осознанно принятое решение соединить жизнь с этим мужчиной. Я полюбила его всей душой, по-настоящему, доверяя, как доверяют только своим.

А итальянское приключение осталось жить в отдаленных комнатах памяти. Живет себе тихо, не тревожит, лишь изредка напоминает о себе, как сладкий запах из детства или письмо из прошлого.

Оно было мне необходимо, чтобы возродить силу, дарованную жизнерадостным, мечтательным, по-настоящему женственным женщинам.

Мое венецианское возрождение запустило и потянуло за собой цепочку увлекательных жизненных сюжетов – тех самых, где все происходит вовремя и так, как мечталось.

Великий и могучий «Парамон»

В нашем доме всегда было много журналов. Мама, работая на почте, каждый год их выписывала, а я с нетерпением ждала свежие номера, будто письма из дальнего города.

Самым любимым был, разумеется, легендарный «Советский экран». Мы черпали из него все: кто развелся, кто получил роль у Шахназарова, кто – путевку в Сочи, чья фотография украсила середину номера, кто стал народным, какие фильмы скоро выйдут на экраны…

Я аккуратно, почти хирургически, вырезала фотографии советских артистов и развешивала на стене – в моей комнате со временем поселился настоящий пантеон: прекрасные Абдулов и Алферова – по центру комнаты, Алентова и Тихонов – справа, Янковский и Мирошниченко – слева, а в уголке разместились Костолевский с Фрейндлих.

Ежемесячная журнальная церемония начиналась одинаково – с лихорадочного перелистывания: кто на развороте? Для удовлетворения самого большого детского любопытства сначала смотрела портрет, а уж потом, совершенно медитативно, переходила к «Слову редактора», читала фамилии – и крутила в мечтах свою: вдруг и она там когда-нибудь появится?

За годы эта мечта превратилась в особую магию: очень мне хотелось стать частью загадочного списка «работавших над номером». А сверхмечта, почти запретная, тайная, – увидеть свою фотографию, аккуратно размещенную на глянце, и, что уж там, самой через напечатанное слово обратиться к читателям,.

Окончив экономический колледж – престиж небывалый в лихорадочных девяностых, – я честно отработала годик по специальности. Щелкала счетами, заполняла в только-только появившихся компьютерах таблички загадочного назначения. Но быстро стало понятно: сидеть тихо, как мышка в норке, не мой удел. Душа требовала праздника, и слова, и живых голосов, а не строгой немоты отчетности.

Поэтому с радостью и облегчением пошла в декрет, твердо зная, что в бухгалтерию больше ни ногой.

И, последовав зову души, поступила на заочное отделение филфака. Входила в древнерусский язык, как в пугающий океан, а позже с упоением учила плач Ярославны. Штудировала методику преподавания, ночами взахлеб читала все – от лирики Цветаевой до Уильяма Теккерея.

Когда сын освоился в садике, я сменила профессиональную траекторию – устроилась работать в школу. Сначала – вожатой: пропускала через себя детские заботы, их радости и обиды, училась строить космические ракеты из стульев и организовывать театры мод. А через пару месяцев – учителем литературы на полставки. С утра до вечера разрабатывали с коллегой – учителем труда творческие проекты, писали сценарии мероприятий, репетировали утренники. Зарплата была копеечная, но мне было фантастически интересно и увлекательно организовывать мероприятия, распределять задачи между учениками и коллегами, вести первые уроки. Так что меня все устраивало.

Но в тот злополучный день зарплаты я обнаружила: вместо привычной, хоть и скромной суммы урезанный почти на треть оклад. Удивившись, как будто мне внезапно подсунули не ту роль в спектакле, я отправилась к директору за объяснениями. Татьяна Александровна даже не моргнула: