Ольга Карась – Мастер Слышащий (страница 5)

Я прекрасно слышал то, что чувствовал мой ученик. Звуки нитей были странными и неприятными. Меня пробирала такая тоска, что хотелось выключить дар, мешавший сосредоточится на и так трудном пути. Но я сознательно шёл вперёд, понимая, что должен уже сейчас работать. Задавать ритм и темп своим людям, подтягивать их, наводить порядок в связях. В моих руках судьба всей стройки и моих людей. Я не воин, а ремесленник, но мне придётся побороться за них. Я окинул взглядом землю. На весенней травке россыпью самоцветов виднелись цветы. Я бы и не обратил внимания, но цвет первоцветов был таким ярким, солнечно-жёлтым, как глаза моего духа-хранителя, Лели. Я подумал, что ей понравится и потянулся сорвать. Оказавшийся в моей руке цветок менее всего был похожим на первоцвет – листочки, издали показавшиеся мне жёлтыми, были скорее оранжевыми, неестественными, будто у иконописца испортилась краска. Да и были неровными, но не порванными, а будто выросшими такими.

– Что с кладбища сорвал, – Ларион, шедший позади, увидел цветок в моих руках и поплевал через левое плечо.

Мы поднялись выше.

Застава открылась сразу – видимо, нас давно заприметили, а по «орлам», нашитым на наши плащи, признали за своих. Частокол был возведён на совесть, надёжно, хоть и без изысков. Однако, венцы бревен, уложенные поверх, были кривыми и нелепыми, треснутыми. Я знал, что и лето не прошло, как его возвели и дерево не могло испортиться за такой короткий срок. Ратим, как самый опытный из плотников, заинтересовался и, обогнав меня, подошёл к частоколу первым. Его глаза вспыхнули и он одёрнул руку, которой пытался прочитать искореженное дерево.

– Ох, Мастер, – повысил голос он, – тут беда!

Я подошёл. Он сказал уже тише,

– Богдан, частокол новый, но вывернут. Древесина не простоит и пары лет, точно тебе говорю. Что с ними не знаю, буду разбираться. Пока попробую хоть гниль остановить.

– Давай, – согласился я, и плотник положил обе ладони на дерево. Зашептала его магия, дерево поддавалось – раны затягивались. Но это было лишь одно бревно.

Я смотрел за работой Ратима и прикидывал, сколько сил и времени ему будет нужно на такую работу. Подошёл Лукьян, посмотрел и сказал:

– Видал я такое раньше. Дубовые сваи, что тридцать лет стояли, за одну ночь вдоль волокон пошли. Вода их выкрутила. Волга постаралась.

– Нет тут Волги, – буркнул Ратим, отнимая ладонь от дерева. На нём не осталось и следа от трещин. Он тоже окинул тоскливым взглядом частокол, махнул рукой, и мы двинулись дальше.

Ворота были открыты, за ними виднелись странные постройки, очертания которых меня удивили ещё вчера. Вблизи ситуация показалась ещё более странной и даже страшной. Они были не построены плохо, они будто уже отслужили свой век и тянулись к земле.

Мы прошли сквозь ворота и увидели мужичка в лаптях, одетого явно не по-весеннему, в легкие штаны и подпоясанную красной верёвкой грязную рубаху. В руках у него был топорик, и я признал старого мастерового Петровича, с которым мы возводили в Москве мост через реку двенадцать лет назад.

Тогда упрямый дядька спас всю стройку. И место было худое, и грунт пожирал сваи, магические пасы зодчих Ордена ни к чему не приводили – мост не хотел стоять там, где велел молодой ещё князь Иван. Петровичу надоело глядеть, как мучаются и маги, и простые люди, он по-тихому собрал своих – полтора десятка трудяг, и ушёл в лес. Оттуда вернулся с полной телегой бревен и запретил кому-то из магов прикасаться к дереву. Авторитета мастера хватило, да и сами маги устали от бесполезной работы. Вручную был собран тот мост, без единой магической нити. И стоит он до сих пор.

– Богдашка! – выдохнул Петрович и похромал ко мне навстречу. В его глазах была усталость, но читалось и облегчение. Я прислушался. В его шагах звучала боль, как и…

Я окинул взглядом площадь Заставы и увидел то, что должен был увидеть – услышать сразу. Вокруг звучала боль. Нет, тут не было умирающих или болезных, тут были раненые люди.

Мастеровых было человек тридцать. Они не сидели, сложа руки. Через боль, через сбитые костяшки и порезанные ладони, через вывихнутые запястья и потянутые спины – они работали. Пытались.

Я слышал стройку. Но это был не тот стройный, слаженный хор, что я привык слушать на каждой стройке Ордена, где сотня рук бьёт в единый ритм, а дерево поёт под топорами. Здесь звучал надсадный треск. Древесина не поддавалась, а сопротивлялась. Клинки тупились о здоровые, смолистые стволы, пазы не сходились, углы разбегались, и каждый удар отдавался в руках мастеров не звоном победы, а глухой, обидной болью промаха.

Вон молодой парень, с рыжей бородкой, бьёт обухом по стамеске. Бьёт верно, с оттяжкой, как учили. А стамеска не режет – скребёт, оставляя на белой сосновой плоти рваные, мохнатые заусенцы. Парень сглатывает, пробует ещё раз, ещё – и стамеска срывается, вонзается ему в ладонь. Он не кричит. Только зажимает руку под мышкой и отворачивается, чтобы никто не видел его лица.

Рядом двое мужиков в возрасте, с сединой в бородах, пытаются выставить угол сруба. Я вижу – мастера, явно не первый год при деле. Но уровень не держится, и бревно ложится криво. Один из них, с размаху отчаянно бьёт кулаком по бревну. Бьёт так, что костяшки лопаются. И замирает, глядя на кровь, будто не понимает, откуда она взялась.

– Третий день так, – тихо говорит Петрович. Он стоит рядом, сжимая в руках свой топорик – тот самый, с которым не расставался тридцать лет. – Я уж и отдохнуть велел, и работу сменил, и инструмент переточил – всё впустую. Дерево нас не пускает. Оно терпит, когда мы его силой берём. Но не слышит.

Я подходил к каждому срубу, слушал больную древесину. Игнат следовал за мной, как привязанный. Я чувствовал его нить – она тянулась следом, осторожно касалась всего, к чему прикасался я, будто пыталась украдкой научиться.

– Богдан Семенович, – шепнул он, когда я отошёл от очередного бревна, – а почему она так гудит? Не как живое дерево, а… ну, как…

Он замолчал, подбирая слово.

– Как?

– Как колокол с трещиной, – выпалил он. – Звон есть, а слушать больно.

Я остановился и посмотрел на него. Он съежился, подумал, наверное, что сказал глупость.

– А ведь верно, – сказал я. – Колокол с трещиной. Хорошо сказано.

Игнат просиял так, что даже в сером свете дня это было заметно. И тут же, смутившись, уткнулся взглядом в землю.

– Я это… у тебя научился, зодчий. Ты всегда говоришь – слушать надо не ушами, а нутром.

– Учишься, – поправил я. – Пока только учишься.

Да, древесина гудит. Но не ровным, живым гудением здорового дерева, готового стать частью дома. Это стон запертой боли. Как будто внутри каждого ствола, каждой доски, каждой щепы застрял крик, которому нет выхода. Дерево не мертво – оно страдает в плену. И каждый удар топора, каждое прикосновение железа только глубже вгоняет эту боль внутрь.

Петрович смотрит на меня выжидающе.

– Ты же слышишь, Богдашка, – говорит он не спрашивая. – Скажи – это мы виноваты? Руки у нас отсохли? Или…

Он не договаривает. Но я и так знаю, что он хочет спросить: «или это место нас отвергает?».

– Не место, – говорю я. – То, что под местом. Старая рана, видно, её просто закопали поглубже. А мы пришли, копнули – и сорвали корку. Теперь она сочится. Что за рана – не знаю пока. Надо выяснить, что тут было.

Петрович молчит долго. Потом переводит взгляд на своих мужиков – на того, что с разбитыми костяшками, на рыжего парня с замотанной ладонью, на десяток других, израненных, усталых, но не бросающих свою явно бесполезную работу.

– И что делать? – спрашивает он глухо. – Уйти – князь не простит. Остаться – людей положим. Я старый, мне терять нечего. А эти… – Он кивает на парня с замотанной рукой. – У Гридяки вон жена молодая, дитё малое в Боровске оставил. С чем он к ним вернётся? Без пальцев? Без ремесла?

Я кладу руку ему на плечо. Чувствую, как под ветхой рубахой вздрагивают лопатки.

– Веди к старшему, Петрович, – я оглянулся на своих людей – весь отряд уже зашёл в ворота крепости, Гришка запирал за нами.

– Игнат, я к старшему, распрягайте лошадей, ведите на конюшню, скоро вернусь.

– Ой, Богдан. Вон туда людей отправляй, пусть твой парень проводит.

Петрович указал на две ладные избы у частокола. Игнат пошёл к нашему отряду – люди уже стягивали повозки, разминали затёкшие спины, перекликались, определяясь, кто куда понесёт поклажу. Обычная суета, обычное расположение. Разберутся без меня.

– Веди, – он пошёл чуть прихрамывая на правую ногу, но шаг держал твёрдо – видно, не привык жаловаться даже на боль.

Седой мужик, хоть и моложе Петровича, в тёмной рубахе сидел на корточках перед ямой, выкопанной под фундамент сторожевой башни. Он не отрывал взгляда от краеугольного камня, единственного в этой яме. Я осмотрел яму, прикинул расположение камня – всё соответствовало чертежам. Я хорошо изучил их перед тем, как покинуть Москву с отрядом.

– Ты Богдан, – мастеровой не поворачивал головы и не спрашивал – утверждал.

– Богдан Семёнович, Мастер Слышащий Ордена Великих Зодчих,

Он помолчал, и всё-таки обернулся и уставился на меня снизу-вверх холодными серыми и какими-то пустыми глазами.

– Что слышишь, Мастер?

Мне не понравился его тон, но я смолчал. Закрыл глаза, выдохнул и включил звук. Камень не звучал, он гудел тревожно и обиженно, будто пёс, которого привязали к чужому крыльцу у опушки леса, полного волков.