Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 33)

Она произнесла это так легко, будто ничего особенного в этом не было.

Неожиданный холод будто судорогой свел сердце парня. Но он был по-индейски сдержан. Стал помогать складывать в коробки ткани, кружева, бижутерию… И молчал…

Когда дошло до корабликов, Маргарет сказала:

– Я сегодня рассчитаюсь с тобой, Дэвид, за все твои изделия. Клади их вот сюда, – и указала на большой ящик.

Каждое суденышко заворачивалось в мягкую ткань и аккуратно укладывалось на дно короба. Последним, над которым он работал всю ночь, Маргарет долго любовалась. Потом тихо, проникновенно произнесла:

– Ты будешь настоящим большим мастером, мальчик мой… У тебя душа художника.

Дэвид плакал только в раннем детстве. Но сейчас он вдруг почувствовал, как его глаза наполняются горячей влагой, и отвернулся, чтобы женщина не заметила его слабости. А она вдруг обняла его и прижала к себе его голову.

– Не расстраивайся, малыш! Я оставлю тебе свой адрес, ты найдешь меня, когда вырастешь. А если мне случится бывать в Аризоне, я сама найду тебя.

Дорога к морю

1937

Дэвиду было тоскливо дома. Он больше не делал кораблики. Ему некуда было стремиться.

Он почти не общался со старыми друзьями, а в Мэрисвилле влился в компанию таких же бездельников, перебивавшихся случайными заработками, чтобы купить пива. Если где что плохо лежало, они считали это своей законной добычей. Эти парни хорошо знали Джека Скайсона. Впрочем, особым уважением в их компании он не пользовался.

Мать чувствовала, что с Дэвидом происходит что-то непонятное, но знала, что расспрашивать его бесполезно. Она уже не разыскивала сына и не ругала за отлучки, длившиеся порой несколько дней, а когда он приходил, спрашивала:

– Ну что, нагулялся? – и не дожидалась ответа, а только старалась накормить получше, стирала запыленную одежду и не позволяла младшим детям шуметь, когда он спал. Отец, вздыхая, садился напротив спящего сына и подпирал голову руками. Он пытался привести мальчишку в миссию, заставить слушать проповедь и молиться, но справиться со своевольным отпрыском было не в его силах…

Соседки-подруги матери, такие же, как она, женщины дине, подсказали:

– Веди его к шаману! Не помогут ему ни священники, ни учителя, ни полиция! Только шаман!

Шаман Лоахо приходился младшим братом ее дедушке. Он не мог отказать представителям своего рода – иссякающего, но древнего и все еще могущественного рода птицы джей.

Никто и ни за что не смог бы уговорить парня тащиться по жаре в самый дальний уголок резервации, на край Пондероза Парка, где жил старый шаман. Жил в тишине, в общении с духами далеких предков. Но в схватке любопытства с упрямством и ленью первое взяло верх.

Дэвид знал, что шаманы навахо самые сильные колдуны и великие мудрецы. В раннем детстве, когда его руку от ладони почти до самого локтя пронзил длинный острый шип эхинокактуса, его водили к шаману. Тот осмотрел вспухшую руку ребенка, посадил его у костра и ушел в свой хоган. Малыш плакал от боли, но шаман не спешил. Он вышел нескоро. К рукам его были привязаны орлиные крылья. Он стал взмахивать ими, быстро двигаясь вокруг и выкрикивая слова заговора. Мальчик смотрел на дикую пляску и с любопытством, и со страхом. Но о боли забыл.

Между тем отек на руке спал, краснота уменьшилась. Легкая, как облачко, пританцовывавшая в движении, длиннокосая дочь шамана черным лоскутом прибинтовала к руке распаренные травы, дала выпить какое-то пахучее снадобье. Дэвид уснул и проспал у костра весь день и всю ночь. А когда утром девушка сняла повязку, шипа в руке не было: он, размякший и сморщенный, сам вылез из-под кожи и приклеился к тряпке.

Теперь Дэвиду хотелось увидеть не столько фокусы – так он называл шаманское колдовство, сколько ту самую дочь шамана, запомнившуюся легкими движениями, нежными руками и длинными косами.

Шаман сильно постарел за эти годы, почернел морщинистым лицом, сгорбился, стал прихрамывать. Он говорил на древнем атабаскском наречии, но мать понимала его. Дочери с ним не было. Где она, Дэвид спросить не решился. Какая-то неведомая раньше робость сковала его.

– Зачем ты привела его ко мне, женщина из рода птицы джей? – спросил старик. – Он сильный и смелый дине. Он может стать вождем. Но он выберет другую дорогу. Самую опасную и самую великую. Его ждут огненные дни. Он их пройдет без страха и обмана. Его поведет дух твоих предков.

Мать испуганно покосилась на сына. А тот вдруг опустился на колени и склонил перед стариком голову. Шаман положил руки ему на затылок и произнес длинную невнятную фразу, из которой он понял только одно слово – «знание».

Когда Дэвид поднялся, мальчишеское лицо его было одновременно и просветленным, и суровым, взгляд был устремлен сквозь пространство вдаль.

– Ты не удержишь его, – сказал шаман матери, – пусть идет! Далек и труден путь сквозь огонь, но еще дальше – сквозь любовь и надежду. За то, чему ты научила его, будут благодарны большие вожди, от которых зависят жизни и смерти людей. Он окажется в числе спасителей многих неповинных. Но за то расплатится забвением и болью.

Шаман замолчал, опустился на землю, сел, закрыв глаза и покачиваясь.

«Моему мальчику предстоят страдания, которые немногим на долю выпадают… За что ему это? Не за то ведь, что он непослушный мальчишка! Разве он один такой?!» – Никто и никогда не видел ее плачущей, но сейчас она еле сдерживала слезы. Мысли роились и метались в ее голове: «Чему же? Чему такому я научила его, за что могут быть благодарны большие вожди?»

Шаман открыл глаза. Голос его стал хриплым и низким, как рокочущий бас старого гризли. То, что он произнес, было и странно, и страшно, и дико, и непонятно.

– Долго, долго будут бороться за него смерть с жизнью. И смерть будет висеть над ним, но, когда она вытянет из него всю душу по капле, птица джей принесет ему новую душу и новое имя. Имя ему будет Непохожий.

Домой они возвращались в тряском резервационном автобусе. Мать смотрела на Дэвида с болью и нежностью, как в его младенческие дни, когда он разбивал коленку или заболевал лихорадкой. А он упал головой на ее плечо и, кажется, задремал. Так они и ехали на заднем сидении автобуса, мать обнимала дремлющего сына, а он ощущал тепло ее руки, будто был малышом, убаюканным, избавленным мамой от всего плохого, что может с ним случиться.

Дэвиду приснилось море. Оно окружало его, оно было везде – сверху, снизу, спереди, сзади, слева и справа. Оно сияло, переливалось голубыми, сиреневыми, ультрамариновыми и серебряными бликами. Оно покачивало мальчика, оборачивалось вокруг, гладило его волосы и целовало щеки. Оно шептало ему что-то теплое и хорошее…

Как же не хотелось просыпаться! Как тяжело было выпасть из этого нежного сияющего сна в сухую серо-желтую пыль резервации…

Машина Фила заурчала у дверей рано утром. Дэвид знал, что расскажет другу все, чем не может поделиться более ни с кем.

– Эх, парень! Продержался бы еще год-другой! А там я бы отвез тебя в Сан-Диего, помог бы определиться на судно, ты бы уж был сам себе хозяин! А сейчас… Ну, куда тебя?

– Фил, ты же сам говоришь: у каждого своя дорога! У меня такая… Шаман сказал, чтобы мать меня не держала. Меня много дорог ждут! Они ждут, а я здесь…

– Ну, что с тобой делать… Ладно, пойдем, поможешь мне закрепить тару в кузове.

Они вдвоем связывали ящики и бочки длинной веревкой, чтобы не болтались и не гремели в дороге, а Дэвид тем временем присматривал удобный уголок для себя. Он нарочно устраивал так, чтобы осталось место, где можно спрятаться. Незаметно забросил в кузов свою теплую куртку и школьную сумку с пачкой сигарет, куском пирога и двумя бутылками пива. Фил ничего не заметил, а может, сделал вид, что не заметил. Потому что, когда мальчишка потихоньку забрался в кузов, втиснулся между ящиками и накрылся брезентом, Фил, прощаясь с сестрой, сказал:

– Дэвида ждать не будем. Может, он опять подался искать свою дорогу…

А мать отвечала:

– Мы с ним уже были у шамана, не помогло… Уходит неизвестно куда, приходит через несколько дней исхудавший да грязный.

Айван и Бетси по очереди и вместе прыгали и висели на шее у дяди. Отец отогнал их и стал просить Фила серьезно поговорить с племянником:

– Тебя он уважает. Парень-то хороший! Просто вбил себе в голову какие-то путешествия по дальним странам… Вот и путешествует…

Похоже, отец тоже догадывался, что скоро ждать сына не придется.

Пейзажи за бортом машины были однообразными – красноватые скалы каньона вдали, песок, большие и маленькие кактусы в красных цветах, с огромными торчащими колючками. Позади клубилась пыль, там вообще ничего видно не было. Бочки и ящики гремели в кузове и прыгали, хотя вроде бы их хорошо закрепили.

Ближе к мексиканской границе проезжали через небольшие деревушки, где Фил отчаянно сигналил какому-нибудь велосипедисту или всаднику так, что лошадь пугалась и шарахалась в сторону.

Солнце понемногу ползло к горизонту.

На окраине Финикса остановились у дверей маленького кафе. Фил ушел, хлопнув дверцей кабины грузовика.

Под брезентом было меньше пыли. Дэвид открыл пиво и стал медленно жевать пирог, откусывая маленькие кусочки, чтобы продлить удовольствие. За едой время летит быстрее.

Он не просто устал. Он отшиб все свои бока и спину о ребра и углы ящиков. И теперь, пока машину не трясло и не качало, решил вздремнуть. Уснул мгновенно.