Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 14)
Удивленные крестьяне останавливали своих лошадок и долго провожали взглядом сверкающих двухколесных коней. Улыбающаяся девушка на велосипеде, изящная, тоненькая, в длинной юбке и блузке с широкими рукавами, в широкополой шляпе с изящными искусственными фиалками вокруг тульи, особенно поражала крестьянок, они обсуждали между собой ее появление, качали головами и долго судачили о ней друг с другом…
Молодые художники не стеснялись обсуждать взаимоотношения живописца и его ученицы…
Но на самом деле еще далеко было до их любви… И все же она случилась.
Однажды, проезжая по дороге вдоль берега, Василий услышал позади тонкий девичий вскрик. Обернувшись, увидел, что велосипед Габриэле лежит в пыли, а сама она пытается подняться на ноги. Он бросился на помощь, осмотрел вспухшую лодыжку и, помогая встать, крепко обнял девушку. Заплатил проезжавшему мимо крестьянину, погрузил на телегу велосипеды. Пегая лошадка удивленно косилась на странный груз, но покорно согласилась везти нечаянных путников. Василий бережно усадил Габриэле на ворох соломы, и они поехали домой. К нему домой.
К осени сняли дом в центре Мюнхена, далеко не дешевый, зато красивый, с башенкой-мезонином, с большими окнами, с тенистым садиком, огороженным легким решетчатым забором, выкрашенным в жизнерадостный желтый цвет.
Переписка с Анной становилась все более сдержанной. Он иногда подолгу не отвечал на ее письма. Она выказывала осторожную обиду.
Габриэле знала, что ее учитель женат. Но она любила. И ее не оставляла надежда: вот-вот это случится! Вот-вот он сообщит, что развелся с женой, и сделает ей предложение. Вот-вот…
Жизнь становилась уютной. На веранде вдвоем пили кофе с хрустящим печеньем «русишброт», любовались закатами и слушали пение вечерних соловьев. И уже не скрывали от окружающих свои отношения.
Счастье витало рядом. И только строгие пуританские нравы немецкого общества не давали накрыть их дом теплым крылом любви и надежды.
Они не были мужем и женой. Потому что не могли обвенчаться, и их сожительство осуждали окружающие.
– Может быть, нам поехать куда-нибудь? – осторожно предложила девушка, когда в очередной раз очередная немецкая матрона окинула ее взглядом, полным презрения.
– Конечно. Я люблю путешествовать. Куда отправимся?
Габриэле охватил восторг: чего можно еще желать, если не путешествия туда, где никто их не знает, туда, где можно, ни от кого не скрываясь, отдохнуть от этих навязчивых и злобных норм! Куда угодно! Европа, Азия, Африка, да хоть Антарктида! Только вместе, только вдвоем!
Ночью она почти не спала.
Ранним утром, едва Василий открыл глаза, Габриэле, склонившись к нему с нежностью, проворковала:
– Дорогой мой! Мы поедем? Мне просто не верится!
– Почему не верится, Элла? Поедем, обязательно поедем! – ответил он, обнимая ее, целуя в ушко.
Через два дня они сели в поезд – Кандинский настоял на первом классе, Габриэле было все равно. Затем на пароход. На четвертый день путешествия в тесной, но уютной и чистенькой каюте достигли Голландии.
Амстердам встретил туманной моросью, оседавшей на лицах и одежде, на окнах номера лучшей гостиницы города «Королевский прием», даже на стойке бара и ресторанных столиках. Официанты быстро и ловко меняли влажные скатерти на высушенные перед каминами, заводили с гостями подчеркнуто уважительные беседы на английском и немецком, а между собой общались на староголландском.
Маленькие дети в разноцветных прорезиненных плащиках и сапожках играли на улицах, не обращая внимания на морось. Несколько раз принимался настоящий дождик, дети продолжали играть и бегать, будоража жемчужно-серый воздух веселыми криками и звонким смехом, и мамы их, тут же обсуждающие городские новости, ничуть не были обеспокоены плохой погодой.
Катание на лодках по каналам Амстердама вызывало у Габриэле испуганный восторг. Ее глаза сияли, брови высоко поднимались, губы раскрывались в судорожном вдохе, она не могла произнести ни слова, только ахала и переводила широко раскрытые глаза со свинцовой волны на Василия, как бы ища защиты и спрашивая: «Ты не боишься?!»
Четкость и подчеркнутая симметрия береговой архитектуры казалась им верхом совершенства.
У женщины кружилась голова от счастья. Вот об этом восторге она мечтала! Вот этого она желала втайне едва ли не с первого дня знакомства!
В этом городе жил и творил Ван Гог.
Кандинский рассказывал ей, какое впечатление когда-то произвел на него «Стог сена» Клода Моне. Но для Габриэле Ван Гог был кумиром.
Потом были еще Италия и Греция. Везде, куда бы ни собрались, где бы ни остановились, она чувствовала себя счастливой.
В Лондоне ее постигло разочарование. И не просто разочарование – взрыв негодующих эмоций и возмущения.
В гостинице им предложили остановиться в разных номерах. Клерки, переглядываясь, быстро переговариваясь на незнакомом диалекте английского, разводили руками: ничего не можем поделать, таковы правила. В одном номере могут проживать только супруги. Законные супруги, а не… гм… Только законные супруги.
Кандинский обернулся к Габриэле. Она была бледна, зубы стиснуты, взгляд горел, и ноздри раздувались. Клерки уткнулись в свои бумаги, что-то там дописывая или переписывая.
Он положил руку на плечо своей любимой:
– Ничего, Элла. Не страшно. Мы все равно будем вместе. Наши номера почти рядом.
– Нет, – твердо ответила она, – поедем в другую гостиницу.
Клерки пожимали плечами.
В другой гостинице их приняли так же сухо, если не сказать неприязненно. Но предложенная Василием двойная оплата одержала верх над мелкой чиновничьей моралью. И все же это не могло не отразиться на настроении девушки.
В Германии она не раз испытывала эту горькую досаду, когда знакомые или совсем чужие люди вдруг оказывались осведомлены об их «несемейном» положении. Особенно неприятно было осознавать, что не только она, но и сам Кандинский будто бы стесняется этого факта.
Она иногда заговаривала с ним об этом: чего проще – развестись с официальной женой и соединить свою жизнь с фактической… И он каждый раз соглашался. Но ни разу не сделал ни одного решительного шага, оправдываясь работой и оттягивая время. И Габриэле понимала: таков его характер на самом деле. Он несвободен, его оковы прочны. А может быть, все проще: дело в привязанности к женщине, рядом с которой он прожил большую часть жизни. Она не могла принять иного объяснения.
Горечь давила, и слезы волной поднимались со дна обиженной души, но гордость не позволяла раскрыться и вырваться наружу досаде. Она бралась за работу, и понемногу улетала обида, оставляя маленький, почти незаметный шрамик на сердце…
В Тунис Кандинский отправился один. И в Аргентину тоже один, даже не позвав в поездку свою подругу. Она ждала. Чтобы ей было не так обидно, он привозил чемоданы подарков.
Однажды за завтраком Габриэле задумчиво сказала:
– Я так давно не была в Берлине… Не видела брата и сестру… Может быть, съездим вместе? Погостим у них немного! Они будут рады!
– Может быть… – отозвался Василий, не отрываясь от чтения газеты.
– Так я закажу билеты?
– Не спеши. Не хочется прерываться, закончим этюды.
Весь день они провели за работой. Габриэле писала портрет молодой женщины. Сначала предполагался портрет Марианны, но, работая над деталями, она поняла, что не справляется с задачей. Схожести не хватало. Она несколько раз делала исправления, уточняя детали, но все равно с холста смотрело незнакомое лицо. Красивое, выразительное, но незнакомое. Василий сказал:
– Хорошо, Элла, очень хорошо. Но это не Марианна. Ты не огорчайся. Дорабатывай то, что есть. Это действительно хорошо.
К обеду принесли телеграмму: «Выезжаю сегодня вечерним первым классом тчк встречай тчк анна».
Это было неожиданно. Телеграмма слово в слово повторяла ту, что получил от кузины студент четвертого курса Вася Кандинский много лет назад в Москве. Какое радостное чувство охватило его тогда, как он торопил время, как стремился успеть к поезду, как любовался дорогой Аней!
Он задумался, и было о чем.
Габриэле в саду перебирала клубнику и лучшие крупные ягодки складывала на кружевную салфетку в расписную шкатулку из тонкой полированной фанеры. На крышке шкатулки были изображены два всадника, мужчина в синем и женщина в черном, несущиеся по зеленой степи на изящных длинноногих лошадях. Передний всадник оглядывался на спутницу, и его рука была призывно поднята. Любимый сюжет Кандинского. Его подарок к годовщине их знакомства.
Габриэле украдкой мечтала о том, что когда-нибудь он вот так, вскинув руку, позовет ее в свою стремительную жизнь…
Она с улыбкой обернулась на звук шагов Василия.
– Я хочу отвезти в Берлин сестре немного клубники. Она любит…
– Элла, нам с тобой нужно поговорить.
Лицо девушки мгновенно стало напряженным и даже показалось немного испуганным.
– Ты, пожалуйста, не пугайся! Ничего страшного не произошло. Но сегодня я получил телеграмму из Москвы… Ты обязательно отвези сестре клубнику! Только… Я не смогу тебя сопровождать.
– Что-то случилось в Москве?
– Нет, все в порядке. Вот… Посмотри.
Он протянул телеграмму, вглядываясь в лицо Габриэле. Она подняла на него взгляд, полный страдания, и тихо произнесла:
– Да… Я знаю, что твою жену зовут Анной…
– Элла, не волнуйся, пожалуйста. Я не думаю, что она надолго. Ты навестишь брата и сестру, отдохнешь у них… Я объяснюсь с женой. Она должна знать о наших отношениях. Ты согласна?