Ольга Иконникова – Вязаное счастье попаданки (страница 7)

Глава 10. Лулу

К вечеру мы обзаводимся посудой и пусть и старыми, но еще вполне добротными постельными принадлежностями. Мадам Турнье нашла нам даже тюфяк.

Бабушка хлопочет на кухне, а я готовлю для нее кровать. Сама я могу спать и без матраса, а вот ее хочу устроить со всеми удобствами. Тюфяк набит шерстью, которая давно слежалась и потеряла прежнюю мягкость, но это лучше, чем лежать на тонком одеяле.

Пока я одна, я могу поразмыслить над той авантюрой, в которую мы ввязались. Я убеждаю себя, что мы поступаем правильно. Да, Арль для нас пока чужой, но он таит столько возможностей, что глупо ими не воспользоваться.

Да, в Лардане у нас осталась старая хижина со скромными пожитками, но там нет работы, а долги рано или поздно нужно будет отдавать. А сейчас там еще и граф де Сорель, которому я тоже кое-что должна. При мысли о нём я почему-то ощущаю жар на щеках.

Конечно, он считает меня воровкой, но с этим уже ничего не поделаешь. И хорошо, если он не рассказал в деревне о том, что я стащила у него золотой экю, а иначе репутация Изабель Камю будет погублена безвозвратно. Но эту мысль я воспринимаю слишком спокойно. Сейчас меня куда больше, чем потерянная репутация, беспокоит, что мы с бабушкой будем есть.

Впрочем, на ужин мы приглашены к Турнье. Потому что хоть у нас и появилась посуда, готовить в ней нам пока нечего. Шанталь пыталась навалить нам продукты, но мы с бабушкой сумели отказаться. С ее-то гордостью ей претит сама мысль, что мы будем принимать от кого-то хлеб.

Я старательно взбиваю подушку и удовлетворенно киваю — постель получилась что надо. И комнаты здесь совсем не такие, как в нашей лачуге в Лардане — они просторные и светлые. И окна обеих спален выходят на ту южную сторону, а значит, днем здесь должно быть много солнца.

Во входную дверь кто-то стучит, и я вздрагиваю. Но тут же ругаю себя за этот страх. Наверняка кто-то пришел к Силвиан или Натану. Не все же знают, что они уехали.

Я открываю дверь. На пороге стоит девушка примерно моего возраста. Темноволосая, кареглазая. У нее красивое и какое-то удивительно милое лицо с изящным носиком и ярко-алыми губами. На ее щеках играет румянец, а в обрамленных длинными темными ресницами глазах сияет восторг.

— Белла? — ахает она и бросается мне на шею. — Когда Камиль сказал, что ты вернулась, я даже не сразу поверила! А это и в самом деле ты!

Она целует меня куда-то в мочку уха и громко смеется. А я отчаянно пытаюсь изобразить на лице хотя бы некое подобие улыбки — чтобы она не догадалась, что я не знаю, кто она такая.

— Лулу, да ты ее задушишь! — слышу я голос Камиля с лестницы.

Отлично! Значит, ее зовут Лулу. В моем положении хорошо знать хотя бы это.

— Какие красивые у тебя серьги, Лулу! — говорю я первое, что приходит в голову.

Девушка довольно улыбается. Это украшение ей очень идет.

— Мне подарил его Камиль на именины, — с гордостью говорит она.

— Нашла о чём рассказывать! — смущенно фыркает Камиль.

Но я готова слушать что угодно. Мне это необходимо. Чем больше они будут рассказывать, тем больше информации я получу. А откуда еще мне ее брать? В квартире отца Изабель нет книги, из которых я могла бы узнать что-то полезное. Впрочем, как и в квартире самих Турнье. Книги здесь непозволительная роскошь, доступная только аристократам.

— Ох, как часто я вспоминала наши детские проделки! — говорит Лулу, когда я приглашаю их в свою комнату. — Помнишь, Белла, как однажды на рынке мы открыли клетки у продавца птиц, и выпустили на свободу всех жаворонков?

— И как весело чирикали они, улетая ввысь! — подхватываю я.

Вряд ли я ошибаюсь — это не сложно предположить.

— Да-да! — подтверждает Лулу. — И как он бросился за нами, а мы разбежались в разные стороны, и он едва не поймал Камиля!

— Сейчас я думаю, что это было не очень-то хорошо с нашей стороны, — говорит Турнье. — Ведь этим он зарабатывал себе на хлеб.

— Зато мы спасли не меньше десятка птичек, — возражает Лулу, — и уж они-то точно были нам благодарны. Ты приехала с бабушкой, Белла? Ох, как мне жаль твоего отца! Он был хорошим человеком. А твоя мачеха с Натаном, стало быть, уехали в Марсель? Но это даже хорошо, правда? А что ты собираешься делать сама?

— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Может быть, стану вязальщицей, как когда-то мама. Правда, я уже лет пять не держала спицы в руках.

— Это ничего, — успокаивает меня Лулу. — Ты либо умеешь вязать, либо не умеешь. Такое нельзя забыть. Если хочешь, я зайду за тобой завтра утром, и мы вместе пойдем к месье Мерлену. Он знал твою маму и наверняка не откажется принять тебя в гильдию. Не сразу, конечно. Сначала он захочет убедиться, что ты вяжешь достаточно хорошо, чтобы он мог за тебя поручиться. А потом я покажу тебе, где продают самую дешевую пряжу.

— А в воскресенье после службы мы можем погулять по городу, — предлагает Камиль. — Ты не была в Арле целых пять лет, Белла, и должно быть, всё уже забыла.

Я рада, что он сам завел разговор на эту тему.

— Я и в самом деле мало, что помню. Если бы нас с бабушкой не довели до улицы Вязальщиц, сама я ни за что не нашла бы дорогу. Мне показалось, что город стал совсем другим.

— Конечно, — важно кивает Лулу, — за это время многое изменилось. Но ты наверняка ужасно рада, что вернулась сюда! Не представляю, что ты делала в деревне! Там же, должно быть, страшная скука.

Я украдкой улыбаюсь. Отношение горожан к деревенской жизни одинаково во все времена

Глава 11. Гильдия вязальщиков

На следующее утро Лулу стучится в нашу дверь, когда мы с бабушкой еще лежим в кроватях. В Лардане мы привыкли рано вставать, но треволнения вчерашнего дня оказались настолько сильны, что мы сумели заснуть только далеко за полночь.

Я бегу к дверям, а Дезире, охая, бредет на кухню. Впустив Лулу, я тоже на минутку заглядываю туда, чтобы выпить хотя бы воды. Мне уже хочется есть, но на столе и на буфете — только пустая посуда.

Ничего, я же иду в гильдию вязальщиц только для того, чтобы познакомиться с ее главой. Приступать к работе прямо сегодня мне совсем не обязательно. А на обратном пути я куплю чего-нибудь съестного и для себя, и для бабушки.

— Месье Мерлен хороший человек, — рассказывает мне Лулу по дороге, — только чересчур строгий. Но ему по-другому нельзя. Он отвечает за целую гильдию и должен быть взыскателен к тем, кто в нее входит.

Мне кажется странным, что гильдию вязальщиц возглавляет мужчина. Как вообще он оказался связан со столь женской профессией? Но эти вопросы отпадают сами по себе, когда я оказываюсь в том доме, что занимает гильдия.

Этот дом стоит в самом конце нашей улицы — выглядит он куда внушительней, чем большинство домов. Темный, трехэтажный, он производит на меня несколько мрачное впечатление, и когда я ступаю на его крыльцо, меня охватывает странная робость, и Лулу, почувствовав это, пожимает мне руку.

Входная дверь оказывается не заперта, и мы проходим по длинному коридору и оказываемся в просторном светлом помещении, в котором не меньше десятка человек. Все они заняты делом и потому на нас не обращают ни малейшего внимания.

Но когда я сама осознаю, чем именно они занимаются, то испытываю шок.

Один из них чешет шерсть двумя большими прямоугольным чесалками. Другой держит в руках веретено. Третий с помощью большого колеса сматывает с веретена напряденные нити. А остальные вяжут на спицах длинные чулки.

И все эти люди — мужчины! В комнате нет ни единой женщины!

Я растерянно смотрю на Лулу, но она ничуть не удивлена. Она воспринимает это как должное.

— Месье Мерлен! — кричит она одному из мужчин со спицами.

Тот поднимает голову, и во взгляде его я замечаю недовольство. Ему не нравится, что его отвлекли от работы.

Но Лулу не отступает и машет ему рукой. Вздохнув, он откладывает спицы и пряжу в сторону и идет к нам.

— Месье Мерлен, доброе утро! — Лулу улыбается, как ни в чем ни бывало. — Это Изабель, дочь Моник Камю. Она только вчера вернулась в Арль, и мы пришли спросить, не найдется ли у вас для нее работы.

Эти слова ничего не меняют. Взгляд мужчины не становится теплей. Месье Мерлену лет пятьдесят, он высок, но привычка сутулиться внешне уменьшает его рост. Он отнюдь не могуч, но держится столь чинно, что я сразу робею рядом с ним.

Звуки вязальных спиц вдруг затихают, и я понимаю, что сейчас на нас смотрят все, кто находится в этой комнате. Но понимаю это не только я. Глава гильдии оборачивается, и его подчиненные тут же возвращаются к работе.

— У меня нет для вас работы, мадемуазель! — важно говорит он. — Вам следует поискать ее в другом месте! В нашей гильдии не было и не может быть женщин!

От изумления я теряю дар речи. Не может быть женщин? Но как такое вообще возможно?

Для меня странен уже сам факт, что кто-то из мужчин не считает зазорным заниматься столь женским ремеслом. А уж то, что они отказывают в этом праве самим женщинам и вовсе немыслимо!

Но тут я вспоминаю слова бабушки и мадам Турнье и говорю:

— А как же моя мать, месье? Разве она не была вязальщицей?

— Была, — без особой охоты признает он. — Но она не была членом гильдии. И работала она с нами лишь потому, что была дочерью бывшего главы нашей гильдии старика Валлена. Он тогда тяжело заболел, и мы дали Моник работу из уважению к нему. Но сейчас об этом не может быть и речи!