Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 23)

В наше время такие косы тоже еще в ходу, но используют их разве что на подкосах в тех местах, где другой косой не размахнуться. А здесь это — повсеместная практика.

Косы-стойки тут тоже известны, но слишком дороги, и в Даниловке до моего прибытия не водились. Да что говорить про не самое богатое провинциальное поместье, если даже на уездной ярмарке ни одного экземпляра косы-стойки мы не нашли, и мне пришлось отправить за ней Сухарева аж в Вологду. И снова управляющий ворчал и сетовал на расточительность хозяйки. Дескать, и чем же мне привычные-то косы не приглянулись? Испокон веков ими косили и нужды не знали.

Но я уже настолько привыкла к его сомнениям и скупости, что почти не обращаю на это внимания. Вон и против плуга он возражал, а теперь сам признал — хорошо, дружно рожь взошла на вспаханных им полях.

Кос-стоек из Вологды он привозит аж пять штук — я велела ему потратить на них все деньги, какие дала. Но от комментария всё-таки не удерживается:

— Не в укор вам, Анна Николаевна, а исключительно с радением о хозяйстве — у нас в Даниловке, поди, все коровы столько-то не стоят.

Насчет коров у меня тоже есть кое-какие мысли. Даниловское стадо нуждается в добавлении свежей крови, и если дело с продажей сыра наладится, то вырученные деньги хорошо бы направить на покупку породистого быка-производителя и нескольких молодых коров. Но пока я это не озвучиваю — к прогрессу нужно привыкать постепенно. Нам бы с косами разобраться.

К любому новому инвентарю привыкнуть нужно, а никто из здешних обитателей косу-стойку прежде не то, что в руках не держал, а даже не видал. Сама я отлично с ней управляюсь, но если я сама выйду на луг и начну показывать все ее преимущества, боюсь, меня примут за сумасшедшую. Барыня на сельхозработах — мыслимое ли дело?

Хотя научить крестьян хотя бы основам обращения с такой косой всё-таки нужно, и мне приходится сказать, что я с детства каждое лето проводила в поместье дядюшки, где такие косы как раз были в ходу. Сухарев в ответ на это с сомнением качает головой, но всё-таки рачительность в нём берет верх над скептицизмом. Раз уж инструмент куплен, так не в сарае же ему лежать. Более того, Захар Егорович решается сам под моим чутким руководством осваивать новое орудие труда.

На дальнее пастбище мы с тетушкой и Сухаревым прибываем в бричке, а четверо отобранных для эксперимента мужиков приходят пешком. Из этих четверых я знаю только Михаила (брата Вари и Стешки), да Вадима Кузнецова. Но остальных двоих представить мне управляющий не считает нужным. И хотя из-за этого я чувствую себя несколько неловко, спросить их имена сама всё-таки не осмеливаюсь — и так уже нарушаю традиции по полной программе.

Первым в руки новую косу берет как раз Кузнецов. Он — мужик умный и хваткий, но даже у него поначалу мало что получается. У меня бы вышло куда ловчее! И после получаса безуспешных попыток приноровиться к новому инструменту и Вадим, и Захар выносят однозначный вердикт:

— Баловство всё это, Анна Николаевна. Пустая трата денег. Такую косу дай кому, и дня не пройдет, как лезвие поломают. Вон оно — так и норовит в землю воткнуться.

Нет, ну разве я могу такое снести? Я беру косу из рук Сухарева, и, прежде чем тетушка успевает меня остановить, делаю замах. Вжух!

Меня охватывает какой-то дикий и давно забытый восторг. Я не косила так уже давно — как-то не было необходимости, в нашем акционерном обществе всё было механизировано, а дома у нас был триммер, — а руки-то не забыли! И мне уже всё равно, что подумают обо мне и тётушка, и мужики. Я уже не могу остановиться. Так и иду вперёд по пожне, оставляя за спиной ровную полосу. И даже гневный окрик Глафиры Дементьевны не способен испортить мне настроение.

И когда я возвращаюсь к своим подопечным, я не чувствую ни малейшего смущения. Пусть думают что хотят.

— Ну, кто еще спорить станет? — строго спрашиваю, возвращая косу управляющему.

Они смотрят на меня, открыв рты. А потом Вадим встает к моей полосе и рядом с ней ведет свою. Должно быть, показываю я лучше, чем объясняю на словах, потому что на этот раз у него получается довольно неплохо. А может, в нём взыграло уязвленное самолюбие? Впрочем, какая разница? Важно, что дело наконец-то пошло.

Конечно, о том, чтобы выйти на пожню в первый день сенокоса в роли косаря самой, не может быть и речи. Про меня уже и так, наверно, по всей деревне много чего говорят. Поэтому я приезжаю на луг в новом светлом платье, чтобы просто понаблюдать за тем, что будет происходить. Приезжаю не одна, а с отцом Андреем — тот, как и положено, перед началом сенокоса служит молебен.

Конечно, все местные уже знают, что барыня купила новые косы, приноровиться к которым не так просто, и даже немощные старики выходят за деревню, чтобы полюбоваться на такую диковинку.

Все пять косарей, которым доверили новый инструмент, выстраиваются в косую линию — каждый чуть позади другого. Вот первый замах Кузнецова, и с тихим шумом падает на землю сочная зеленая трава.

С такой косой наклоняться не надо. Вадим, словно норовя разом выказать всё, чему за предыдущий день научился, дугой выгибается, отводя косу чуть не за спину, потом резко вынося ее вперед, с каждым взмахом всё быстрее и увереннее продвигаясь по пожне. Да и остальные косари не отстают.

Они доходят до конца прокоса, а потом разворачиваются и так же — дружно, споро — идут назад. И когда они снова оказываются подле нас, все зрители — и стар, и млад — встречают их с восторгом, а ребятишки так и норовят коснуться острых лезвий.

— Осторожней, порежетесь! — Варвара оттаскивает в сторону чересчур любопытного младшего братишку.

— А ну в стороны! — зычно кричит Сухарев, и народ послушно расступается.

Сам Захар Егорович сияет как начищенный самовар — он тоже, как и я, давно уже таким трудом не занимался и имеет полное право быть довольным тем, что чести своей не посрамил и сноровку показать сумел.

Я отворачиваюсь, пытаясь скрыть улыбку. Может быть, я смогу еще чем-нибудь их удивить. Я уже разговаривала с кузнецом, и он, держа всё в строжайшей тайне, уже взялся выковать по моему рисунку грабли-ворошилки, в которые можно буде запрячь лошадь. А там, как знать, может, и до конной косилки дело дойдет.

Свистят косы, шуршит под ногами свежескошенная трава, и такой пьянящий аромат стоит на лугу, что у меня на глазах выступают слёзы — вдруг вспоминается детство, и щемящая тоска сдавливает сердце. Смогу ли я когда-нибудь вернуться домой, в ту, другую Даниловку? И хочу ли я уже этого так, как прежде?

33. Омут

В бане я могу позволить себе мыться хоть каждый день — ее топят по первому моему или тетушкиному слову. Но летом, в жару так хотелось иногда искупаться. Тем более, что река — совсем рядом.

В Даниловке, как и в других северных деревнях, сезон начинался с дня Ивана Купалы. Прежде этого принять ванну в открытом водоеме могли только те, у кого были лошади — вместе с ними можно было окунуться в воду еще на Николу Вешнего. А потом, несмотря на зной, — ни-ни! — разве что рукой водицы зачерпнуть да ноги смочить.

За неделю до Купалы начиналась подготовка к купальному сезону — женская часть населения по утрам ходила с чистыми скатертями и берестяными туесами на луг за деревню «черпать росу». Скатерти таскали по мокрой от росы траве, а потом отжимали над туесами — собранной водой умывались для прогнания всяких хворей и получения чистоты кожи.

На Аграфену Купальницу, что была за день до Иваны Купалы, к открытой воде подходить вовсе запрещалось, зато можно было вдоволь напариться в бане крапивным веником.

А вот уже в сам Иванов день в реке купались все вместе, не разбирая ни возраста, ни пола. Правда, купались в нижнем белье («в исподнем»): женщины — в длинных, до пят, сорочках, мужчины — в подвязанных бечевкой штанах.

Я в этом действе участия не принимала — не потому, что стеснялась, а потому, что боялась нарушить какие-то негласные правила, о которых мне было неизвестно. К тому же, отец Андрей выступал категорически против таких ночных «срамных» купаний, и я полагала, что мой долг как хозяйки поместья его поддержать.

В страду же, когда за день на сенокосе с каждого сходило семь потов, окунуться в прохладную речную водицу было уже не прихотью, а необходимостью. Мужикам было проще — они спускались к реке прямо с луга, а вот женщинам, чтобы соблюсти приличия, приходилось уходить далеко за деревню — туда, где у реки была излучина. Я же даже там купаться не решалась и обычно уезжала на Виконте дальше, к самому лесу. Река в том месте была глубже, чем возле деревни, и я могла поплавать всласть.

Конечно, ни купальника, ни привычного нам нижнего белья у меня не было, и я не была уверена, что даже там сумею скрыться от любопытных глаз, а потому приходилось соблюдать здешние правила и купаться в рубашке, благо сорочки были у меня тонкие, с завязками на талии, под которые можно было подоткнуть длинный подол.

Но тетушка и этого не понимает.

— И что за охота в холодной воде мерзнуть? То ли дело — теплая банька.

Я чмокаю ее в морщинистую щеку, глажу Ваську (ну, ладно, Василисия!) и велю седлать Виконта. Близился Ильин день, после которого купаться уже не дозволялось, и я хочу поплавать, пока еще можно. «До Ильи мужик купается, а с Ильи с рекой прощается».