Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 21)

На обработку хлопка мы привлекли пятерых девушек из деревни. Они очищали хлопок от шелухи, кипятили со щелоком, а потом отбеливали с помощью хлорной извести и промывали водой. Потом хлопок расчесывался, мялся и вручную плотно наматывался на палочки. Для крепления ваты к палочкам мы использовали казеиновый клей.

Да, при таком способе производства ватные палочки получались отнюдь не белоснежными и не такими аккуратными, как хотелось бы, но они были достаточно удобны, что накануне отметила даже тетушка.

Одно из полей в поместье было засеяно льном, и я хотела попробовать сделать еще и этот сорт ваты. Опробовать же кипрей можно только во второй половине лета — когда на соцветиях иван-чая появится пух.

Я вырываюсь из своих мыслей, только когда из растущих у тропинки кустов раздается звериный рык. Медведь в малиннике!

Но Виконт должен был почуять его издалека! Или лошадям тоже свойственно погружаться в мечтания?

Конь встает на дыбы, и я едва не вываливаюсь из седла. Ах, ну кто придумал эти дамские седла, к которым я до сих пор не могу привыкнуть?

А потом начинается скачка — Виконт несется вперед, обезумев от страха, и как я ни натягиваю узду, у меня не получается его остановить. Медведь не гонится за нами, но как объяснить это ошалевшей лошади? И хотя я хорошая наездница, после нескольких минут бешеного галопа я впадаю в панику. Я пригибаюсь к шее лошади, но ветви деревьев и кустов, сквозь которые мы несемся, всё равно пребольно хлопают меня по голове и плечам.

Рано или поздно Виконт устанет и остановится или упадет без сил. Вот только впереди — овраг! Я закрываю глаза.

Заканчивается наша бешеная гонка так же внезапно, как и началась. Виконт снова взвивается на дыбы, а потом, снова встав на землю всеми четырьмя ногами, замирает, тяжело дыша.

Я открываю глаза — перед лошадью, вскинув руки вверх, стоит Вадим Кузнецов. Он что-то говорит, обращаясь не ко мне, а к Виконту, но я еще не настолько пришла в себя, чтобы разобрать слова.

Рука мужчины уже гладит серую морду лошади, а вот взгляд направлен на меня.

— Сильно испугались, Анна Николаевна?

Моих сил хватает только на то, чтобы кивнуть в ответ. Я понимаю, что нужно что-то сказать, поблагодарить, но язык не слушается.

— С чего он понёс-то? Вроде, лошадь умная, вышколенная. Зверя какого испугался?

И снова лишь кивок с моей стороны. Боюсь, если я попытаюсь произнести хоть слово, то разрыдаюсь прямо тут. Напряжение спало, но страх всё еще сидел где-то внутри меня.

— Не нужно бы вам ездить в одиночку. И зверей диких тут хватает, да и люди недобрые попасться могут.

Он говорит про людей, и я снова начинаю дрожать, вспоминая про беглых каторжников, которых так и не нашли. А вслед за мыслями о каторжниках в голове словно наяву встает уже почти забытая картина — снег, волчий вой и занесенные для удара вилы. И держала их та самая рука, что сейчас сжимает узду моей лошади.

Должно быть, всё это отражается в моих глазах, потому что мужчина мрачнеет и отходит на шаг.

— Не бойтесь, барыня, не обижу. Долг, он, как вестимо, платежом красен. А я не люблю должником быть.

Он разворачивается и идет прочь. А мне становится стыдно за то, что не нашла в себе силы сказать хотя бы «спасибо».

Но сделав несколько шагов, Кузнецов останавливается и снова поворачивается ко мне:

— Можете не верить мне, Анна Николаевна, но вашего мужа я не убивал. Остановить хотел тех, кто на это решился, да не поспел. Но и их вы не судите — покойный граф не человеком был — скотиной. А по что пойдёшь, то и соберешь.

Судя по тому, что я слышала о графе Данилове, человеком он был малосимпатичным, и печальная участь его меня не сильно трогала. И всё-таки я не могла не возразить:

— Но что же станет, если каждый сам свой суд творить будет?

Кузнецов чуть наклоняет голову, вроде бы, признавая справедливость моих слов, но говорит другое:

— Прошлой зимой сани с зерном в полынью провалились. Сбрую — то перерезали, лошадь освободили. А сани под воду ушли. А барин зерна пожалел — отправил мужиков в воду нырять, мешки вытаскивать. Вытащили — все до единого. А у соседа моего Агапа от ледяной воды руки — ноги свело, не смог выбраться. Когда мужики его на берег выволокли, он уж не живой был. Барин на поминки четверть водки прислал да каравай хлеба. Больше ничем не подсобил. А несколькими месяцами ранее его сиятельство самолично еще одного мужика розгами до смерти засек — за то, что тот силки на зайца в его лесу поставил. А осенью дворовая девка Арина, вашим супругом попорченная, позора не выдержала и утопилась.

Я закрываю уши ладонями. Даже слушать это невыносимо. Кузнецов усмехается и замолкает. А через мгновение его спина скрывается за сосновыми лапами.

Виконт уже успокоился, можно бы повернуть домой, но я сама долго еще не могу шевельнуться. А потом, с трудом перекинув ногу с верхней луки дамского седла, спрыгиваю на землю. Так, ведя лошадь под уздцы, я и возвращаюсь в поместье.

30. Первый приём

Приём в доме местного градоначальника производит на меня неожиданно приятное впечатление. Сам хозяин — Илья Васильевич Ганичев — оказывается немолодым седоусым мужчиной с весьма изысканными манерами. На протяжении всего вечера он ни на секунду не забывает о том, что обязан быть радушным хозяином, и я уверена, что ни один из его гостей не смог бы пожаловаться на отсутствие внимания с его стороны. Его супруга — Елизавета Никитична — тоже поначалу не отходит от меня ни на шаг. Наверно, при других обстоятельствах ее болтливость могла бы стать удручающей, но сейчас это идет мне на пользу — я никого здесь не знаю, и щедро раздаваемая хозяйкой информация оказывается очень полезной.

— После Москвы-то вам, Анна Николаевна, должно быть, показалось в провинции скучно? — сочувственно вздыхает она, но явно ждет от меня возражений.

И я ее не разочаровываю.

— Ну, что вы, любезная Елизавета Никитична, — я уже поняла, что добавлять всевозможные определения к имени-отчеству — хороший тон, — здесь чудесно! Свежий воздух, отсутствие всякой свойственной обеим столицам суеты. И такие милые люди!

Она довольно расцветает:

— Да-да, вы правы! Я прошлой зимой и месяца в Петербурге выдержать не смогла! Такой шум, такая чехарда, что голова болела беспрестанно. А люди у нас и в самом деле располагающие к себе и всегда готовые поддержать и словом, и делом. И ежели вам нужно будет что-нибудь, так вы не стесняйтесь обращаться. Я ведь понимаю — вам с поместьем управляться не сподручно. Да и Даниловка никогда особо доходным имением не была. Старый-то граф еще как-то исхитрялся какую-никакую прибыль получать, а супруг ваш покойный Сергей Аркадьевич, всё на самотек пустил, а хозяйство ведь надзору требует. Какой бы толковый управляющий ни был нанят, а его во всём контролировать нужно.

В этом она была права, и я охотно с ней соглашаюсь.

— А хороша ли тут бывает ярмарка?

— Год на год не приходится, — признает хозяйка. — В прошлом году даже холста не привозили. Дожди были сильные, дороги развезло, не каждый и ехать захотел. В городскую казну с лавок на площади даже шестидесяти рублей не поступило.

А вот это меня тревожит. Я надеялась привезти на ярмарку пробную партию нашего сыра.

Вновь прибывшие гости отвлекают нас от обсуждения торговых дел. Среди вошедшей в залу шумной толпы я замечаю и Пригодина. Мы с ним раскланиваемся издалека и довольно сухо. Он до сих пор сердится на меня из-за сорвавшейся сделки, но это даже хорошо, потому что его обида избавляет меня от его визитов.

— Неприятный человек, — замечает, понизив голос, Ганичева. — За сегодняшним ужином я велела его посадить подальше — иначе он ни мне, ни Илье Васильевичу и слова не даст сказать.

Она знакомит меня с несколькими дамами, среди которых выделяется Нина Андреевна Машевская — блондинка средних лет, одетая дорого и со вкусом. Насколько я понимаю, это законодательница здешних мод, и к ее мнению прислушиваются. Она приветливо улыбается мне и, кажется, признает себе ровней.

— Вы впервые у Ганичевых, не так ли? — спрашивает она, когда хозяйка удаляется распорядиться насчет напитков. — Боюсь, здешнее общество не покажется вам интересным. Здесь мало с кем можно приятно побеседовать — вы сами скоро это поймете. Все разговоры завсегдатаев местных светских салонов сводятся к обсуждению урожаев зерна и погодных условий. Уверяю вас — никто из тех мужчин, кто будут сегодня на ужине, не читали ничего, кроме «Земледельческой газеты». Дамы, конечно, балуются легкими книжками, но серьезным подобное чтение тоже не назовешь. Большинство из них не были не то, что в столице, а даже в Вологде. А посмотрите на их наряды — в Петербурге такое носили лет десять назад, — тут она оглядывает мое платье и одобрительно кивает. — Должно быть, вам не терпится вернуться в Москву?

Я не отвечаю ни «да», ни «нет». Возвращаться в Москву мне не к кому. А если я скажу, куда мне на самом деле хочется вернуться, боюсь, меня сочтут сумасшедшей.

— Не удивляйтесь, если вдруг тут появится кто-то из местных купцов, — меж тем, предупреждает меня Машевская. — К сожалению, Илья Васильевич полагает, что это уместно. Впрочем, я могу его понять — городскую казну нужно пополнять, а здешнее дворянство не может похвастаться солидными капиталами.