Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 10)

Сидим мы молча. Я вспоминаю деда, отчаянно пытавшегося сохранить колхоз даже в новое, уже рыночное время, и бабушку, от которой всегда пахло как раз молоком и свежим хлебом. А о чём думает Варя, я не знаю.

И когда я слышу чьи-то голоса с улицы, я недовольно морщусь — мне хотелось еще немножко побыть во власти воспоминаний.

Разговаривают двое — мужчина и женщина. В женщине я сразу узнаю Настасью Сухареву, а вот мужской голос мне незнаком. Но по тому, как напрягается Варя, стоит только ему зазвучать, как мгновенно сбегает с ее щек обычно яркий румянец, я понимаю — это он, тот самый!

— Зачем пришла, Настасья? Уговаривались же, что не станешь приходить.

Та в ответ хрипловато смеется:

— А я думала, отпустило тебя, поласковей сегодня будешь. Всё же хорошо теперь, да? Барыня тебя не узнала. Видел бы ты, как осерчал приезжий заседатель! Полиции понавез, а всё зря.

У Варвары дрожат и губы, и руки. Она смотрит на меня с ужасом. Мне жаль ее, но я не делаю ни малейшей попытки, чтобы как-то исправить неловкость ситуации. Да, наверно, стоит обозначить свое присутствие — вон хоть ведром брякнуть. Но я не двигаюсь с места.

А его голос не меняется ни на йоту, и в нем не слышно ни волнения, ни страсти — только усталость с легкой примесью раздражения:

— Заигрались мы с тобой, Настя. Прекращать пора. Ты — мужняя жена. Мне уже неловко Захару в глаза смотреть.

Ого, прям тайны Мадридского двора! Я только из уважения к Варе сдерживаю рвущийся наружу смешок. Тоже мне, деревенский Казанова.

А вот Варе совсем не до смеха. Но, может, оно и к лучшему — узнать что-то тайное сейчас, а не после свадьбы. Хотя, наверно, она и раньше это знала — в деревне разве что утаишь?

Отвечает Сухарева со злостью:

— Ты еще пожалей его! Как будто сам не знаешь, что у него в деревне тоже полюбовница есть. А может, и не одна.

— Он — мужик, ему можно. А ты должна честь блюсти.

Ага, о равноправии полов тут не слыхали. Впрочем, разве в наше время мужчины думают по-другому?

— Поздно уж блюсти-то, Вадимушка, — откликается Сухарева.

А я наконец-то узнаю имя бородача. Ну, что же, надо будет расспросить о нём доктора или отца Андрея. Выяснить фамилию, а то и с ним самим поговорить — соврать на всякий случай, что его ужасную тайну знаю не только я. А то еще вздумает от свидетеля избавиться.

Где-то в стороне раздается ржание лошади, и наша парочка разбегается — только снег скрипит.

Мы еще какое-то время выжидаем, не глядя друг на друга. Варина голова понуро опущена, но я всё равно вижу, как по ее щекам бегут слёзы.

14. Рождество Христово

К празднику в поместье начинают готовиться заранее. Чистится столовое серебро, крахмалятся белоснежные скатерти.

— А вы, Анна Николаевна, когда на исповедь пойдете? — вопрошает меня Анастасия Демидовна.

Я вздрагиваю. И как я могла об этом забыть? Если я не схожу на исповедь и на причастие, боюсь, это покажется странным. Воскресные богослужения в храме я посещаю регулярно. Но делать это тоже додумалась не сама — Варвара подсказала. Просто тоже вот так спросила однажды, пойду ли я на литургию пешком, или велеть кучеру подать сани?

Я хожу пешком. Церковь в Даниловке недалеко от графского особняка. Прогуляться по морозцу даже приятно. Хожу не одна, а в сопровождении Вари, Сухаревой или доктора Назарова.

Оказалось, что доктор живет прямо в поместье. Приехал несколько лет назад из уездного города пользовать тяжело заболевшего старого графа да так тут и остался. Насколько я понимаю, человек он одинокий и всей душой радеет за простой народ. Не удивлюсь, если он почитывает запрещенную литературу. Конечно, со мной он такие вопросы не обсуждает, но я слыхала от него весьма смелые стихи и Пушкина, и Лермонтова.

Всех интересует, не хочу ли я вернуться в Москву. Сдержанно отвечаю — нет, пока не хочу. То-то бы они удивились, если бы узнали, что я уроженка этих мест. А в Москву мне ехать нельзя — там, наверно, много людей, которые слишком хорошо знают настоящую Анну Николаевну, чтобы принять меня за нее.

Я бывала на исповеди и прежде. И не единожды. Но сейчас испытываю такое волнение, как будто делаю это впервые. К сожалению, я не могу рассказать отцу Андрею всего, что мне хочется рассказать. Боюсь, он не поймет и не поверит. Но я стараюсь не отступать далеко от правды. Признаюсь в гордыне (а она, увы, была мне свойственна там, в нашем времени), во лжи и в том, что я скрыла от правосудия убийцу графа.

Не знаю, должна ли я была рассказывать об этом священнику, но мне необходимо было с кем-то этим поделиться.

— Значит, это были не каторжники? — печально спрашивает он.

Мне кажется, он и сам об этом догадался.

— Если их поймают и обвинят в том, чего они не совершали, я обещаю вам, отче, что скажу правду. Они не должны отвечать еще и за чужие грехи.

— Да-да, конечно, это будет правильно, — одобряет он.

А когда он читает разрешительную молитву, я уже почти ничего не вижу из-за слёз.

Впрочем, плачу после исповеди не только я. Варя тоже шмыгает носом.

Зато после службы и причастия мы обе испытываем тихую радость и идем домой молчаливые, словно боимся в разговорах эту благодать расплескать.

Традиции ставить елку на Рождество здесь еще нет, и мое предложение поначалу встречается настороженно.

— Читал я о чём-то таком в выписанном из Петербурга журнале, — Назаров с сомнением качает головой. — Но сам ничего подобного не видел. По-моему, баловство одно.

Но я уже велю мужикам ехать в лес — за елкой. А самого Назарова отправляю в уезд — за украшениями для нее и за подарками для гостей и слуг. Он, хоть и ворчит, но едет. И возвращается с несколькими битком-набитыми корзинами и коробками.

— Ох, и озадачили вы меня, Анна Николаевна, — сетует он, отпиваясь чаем с дороги. — Я ведь не любитель ходить по кондитерским да по магазинам.

Ёлку устанавливают в гостиной в самый Сочельник, и я сама принимаюсь за ее украшение. Слугам строго-настрого запрещено входить в комнату до самого праздника. Для них это тоже будет сюрприз.

Я развешиваю на ветвях фонарики, конфеты в ярких обертках, засахаренные фрукты, пряники, игрушки, орехи. Сверху разбрасываю вырезанные из серебристой парчи снежинки. Красота!

Весь дом уже наполнен хвойно-пряничным ароматом. Любопытная Стешка пытается заглянуть в замочную скважину, чтобы увидеть, что происходит в гостиной. Но я только щелкаю ее по носу и отправляю на кухню. Под елкой лежит подарок и для нее. Надеюсь, она будет рада.

Мы возвращаемся ночью с праздничного богослужения, а на столе уже стоят такие яства, от одного взгляда на которые текут слюнки. Кухарка Лукерья Ильинична расстаралась. Тут и запеченный с кислой капустой гусь, и свинина с хреном, и холодец, и пироги со всевозможными начинками.

Но сесть за стол мы не успеваем — с улицы доносятся тонкие, но громкие детские голоса.

Ты, хозяйка, не томи,

Поскорее подари!

А как нынешний мороз

Не велит долго стоять,

Велит скоро подавать:

Либо из печи пирог,

Либо денег пятачок,

Либо щей горшок!

Подай тебе Бог

Полный двор животов!

И в конюшню коней,

В хлевушку телят,

В избушку ребят

И под печку котят!

Мы выскакиваем на крыльцо — целая ватага ребятишек пришла колядовать. Одеты плохонько, но лица у всех светлы и радостны.

Для таких вот гостей Лукерья Ильинична уже тоже напекла сладких пряников, и я одаряю каждого — и пряниками, и конфетами. Дети — замерзшие, но довольные, — шмыгают носами.

А я понимаю — вот он, тот самый момент, когда нужно показать всем елку. И я, взмахом руки позвав ребятишек за собой, устремляюсь в дом.

Сухарева в ужасе — снегу нанесут, ковры потопчут. Да и сами гости идут с опаской — наверно, никогда прежде в господском доме не бывали.

Я распахиваю двери гостиной и ожидаемо слышу дружное «ах». Елка сияет огнями фонариков и свечей. Восторг, который я вижу на лицах и детей, и слуг, невозможно описать словами. Я вижу, как украдкой вытирает слёзы даже доктор Назаров, и чувствую себя почти счастливой.

15. Святочные гадания

Святки в Даниловке проходят шумно и весело. Дети колядуют, молодежь ходит по деревне с балалайками и гармонями, а девицы еще и гадают.