Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 12)

Но я мысленно подбадриваю себя — ничего, если не пойму, то он сам и объяснит. Не думаю, что настоящая барыня разобралась бы с этим лучше.

Я листаю страницы с записями за тысяча восемьсот пятьдесят восьмой год. Потом перехожу к пятьдесят седьмому и пятьдесят шестому. Почерк у Сухарева крупный, но неровный, и строчки будто заскакивают друг на друга. Цифр в книге много, и, наверно, полностью они понятны только самому управляющему.

— Вот, извольте убедиться, — говорит он, — всё в полном ажуре. Копеечка к копеечке. За прошлый год было продано четыре с половиной тыщи кулей муки и тыща восемьсот четвертей овса — больше чем на восемнадцать с половиной тыщ рублей.

Сумма эта ни о чем мне не говорит. Много это или мало, я не понимаю. Но на всякий случай спрашиваю:

— Это больше, чем годом ранее?

Сухарев чешет затылок:

— Меньше, ваше сиятельство. Мы прежде муку в московские магазины поставляли, но когда Сергею Аркадьевичу крупная сумма денег понадобилась, часть лошадей пришлось продать, и товар возить на большие расстояния стало не на чем.

Это похоже на правду. Не думаю, что он стал бы врать в том, что легко проверить.

— Мы что же, только муку и овес продаем? — интересуюсь я.

— Никак нет, ваше сиятельство! — рапортует Сухарев. — Еще масло. При старом-то графе еще и сыроваренный заводик был, но он ремонту требовал, а ваш покойный супруг денег на это дело не дал.

Мысленно делаю пометку — разобраться с заводиком. Может, стоит его восстановить?

— А каковы же расходы поместья?

Сухарев вздыхает и переходит к другой части записей.

— Почти четверть дохода идет в уездное общество взаимного кредита — Сергей Аркадьевич брал там большие суммы. В том числе и недавно — чтобы подготовиться к свадьбе.

Интересно, насколько состоятельна настоящая Анна Николаевна? Судя по всему, именно за счет ее капиталов граф надеялся поправить свое положение. Но об этом Сухарев рассказать мне точно не сможет.

— Ладно, — киваю я. — Что еще?

— Содержание усадьбы тоже немалых средств требует, — тыкает в четырехзначную цифру управляющий. — Дом уже не новый, а одних только комнат тут больше двадцати. Да и челяди дворовой почти тридцать человек. А перед вашим приездом его сиятельство велел и мебель, и гардины обновить. Упряжку с лошадьми новую купили. Опять же во флигеле, где доктор живет, ремонт делали.

— Хорошо-хорошо, — останавливаю я его. Этак он дойдет и до мелких расходов. — А давно ли вы, Захар Егорович, управляющим служите?

Он беззвучно шевелит губами, считает в уме.

— Да уж почти десять лет, ваше сиятельство.

— Вы приезжий? — не унимаюсь я. — Или тоже из крепостных?

Он нехотя признает:

— Местный я. Из крепостных. Старый граф не считал нужным чужих людей в имение приглашать. Полагал, что и свои с делами справятся. Я ему за доверие премного благодарен. И за то, что вольную мне пожаловал, и что управляющим поставил.

Говорит он гладко, без запинки, и всё-таки мне кажется, что что-то он не договаривает. Вон как руки-то трясутся. Нервничает.

— А скажите-ка мне, любезный Захар Егорович, а сколько из той суммы, что записана на содержание усадьбы, вы кладете себе в карман? И какое на самом деле жалование было вам установлено?

Я уже не улыбаюсь. Он тоже. Я спрашиваю наугад, но я почти уверена, что не ошибаюсь — он вовсю пользовался и доверчивостью старого графа, и неопытностью в хозяйственных делах молодого.

— Как можно, ваше сиятельство? — бледнеет он. — Да я… Да для меня…

— Послушайте, Захар Егорович, — строго говорю я. — Я понимаю — у вас большая семья, вам жену и деток кормить нужно. Не думаю, что ваше жалование позволяет вам покупать такие перстни.

Перстень с печаткой на его левой руке я заметила еще несколько дней назад. Дорогое удовольствие для выходца из крестьян, пусть и занимающего должность управляющего поместьем. Не думаю, чтобы он решился бы надеть его в присутствии графа. А меня не постеснялся. Не сообразил, что я стану в это вникать.

— И не вздумайте врать! — я чуть повышаю голос. — А не то я ревизора из уезда приглашу, он вас мигом на чистую воду выведет. Но только тогда и отвечать придется по всей строгости.

Про ревизоров того времени я почти ничего не знаю. Может, они совсем не тем занимались, чем занимаются в наши дни. Но то, что ревизоры были — это точно! Зря, что ли, Гоголь свою комедию написал?

— Простите, ваше сиятельство! — он — немолодой, солидный человек, — бухается мне в ноги. — Не губите. Можете хоть кого спросить — я живу небогато. А ежели и пользуюсь иной раз чем господским, так не корысти ради, а удобства.

— Чьего удобства? — хмыкаю я.

Он вместо ответа снова повторяет:

— Простите, ваше сиятельство!

Честно говоря, увольнять его я вовсе не собираюсь. Совсем без управляющего поместье пропадет. Но вот одернуть его маленько нужно.

— У вас, Захар Егорович, почему нет счетного работника, который вел бы записи в книге? Зачем вам самому этим заниматься? Непременно нужно нанять.

— Да где же его найдешь? — всё еще не поднимаясь с колен, спрашивает управляющий. — Чтобы человек-то честный был.

— А вы поищите! — советую я. — А вам думать больше нужно о более важных для поместья делах. Может, тогда и придумаете, как увеличить доходы. Или как расходы сократить, чтобы средства найти на лекарства для доктора.

Он часто кивает.

— Найдем, ваше сиятельство! Найдем!

Я выражаю желание посмотреть на помещичьих коров, и Сухарев уже не спорит. Мы отправляемся на ферму.

Работающие там крестьяне взирают на меня с удивлением. Похоже, ни старый граф, ни его племянник хозяйственными вопросами ничуть не интересовались. А я подробно расспрашиваю и о надоях, и о кормах. Сельскохозяйственный труд, хоть и изменился за столько лет, но основа его всё та же. Коровы по-прежнему едят сено и дают молоко.

Постепенно и Сухарев приходит в себя и с удовольствием участвует в беседе. Время летит незаметно.

Отвлекает от разговора нас прибежавшая на ферму Стешка.

— Ваше сиятельство, а я вас повсюду ищу! Настасья Демидовна непременно вас найти велела!

Девочка раскраснелась и запыхалась от быстрого бега.

— С визитом кто-то прибыл? — спрашиваю я. В Даниловку редкий день не приезжал кто-то из соседей.

Стешка торопливо кивает:

— Прибыли, ваше сиятельство! Тетушка ваша! Из Москвы!

17. Тетушка

Ну, вот и всё! Финита ля комедия — или как там в таких случаях говорят? Я и до этого понимала, что рано или поздно кто-то из родных или друзей настоящей Анны Николаевны приедет в Даниловку. Правда, надеялась, что случится это не так скоро — а к тому времени мы могли бы вновь поменяться местами.

Я ничего не знала о семействе графини. В Даниловке не было никого, кто бы хоть что-то знал об ее сиятельстве.

Стешка уже скрылась в доме, а я всё еще медленно бреду ко крыльцу. Интересно, что в девятнадцатом веке полагалось за мошенничество и выдачу себя за другое лицо? Никогда не задумывалась, что в итоге случилось с Хлестаковым и Чичиковым. Какое наказание они понесли?

Впрочем, мошенничество — это самое малое, в чём меня могут обвинить. Обвинение в убийстве — куда серьезнее. Как только станет известно о моем самозванстве, тот же заседатель Александров сразу подумает о том, что обман и убийство — звенья одной цепи. Меня обвинят в том, что я и мои сообщники убили графа и графиню Даниловых, чтобы завладеть их поместьем и крепостными. Чем я смогу доказать свою невиновность? Невероятными рассказами про путешествие во времени? Да кто в здравом уме поверит в это? Меня сочтут сумасшедшей. Хотя, наверно, лечебница для умалишенных — это лучше, чем тюрьма. Кажется, где-то я читала, что в 19 веке убийц обычно приговаривали к бессрочной каторге.

— Анна Николаевна, ну, где же вы? — Стешка снова выбегает из дома. — Тетушка ваша сильно гневается. И от закусок, и от чая отказалась. А у нее еще кот с собой! Тоже голодный и тоже злющий!

Я не в силах сдержать тяжкий вздох. Она еще и не так гневаться будет, когда увидит свою «племянницу».

Интересно, что сделают Сухарев и Назаров, когда гостья из столицы обвинит меня в самозванстве? Кому поверят — ей или мне? Или обеих предпочтут держать под замком, пока не прибудет полиция?

Приходит шальная мысль вовсе не входить в дом. Вернуться на конюшню, велеть заложить сани и уехать куда-нибудь подальше от Даниловки. Да в тот же Петербург. Без кучера. С лошадьми я управлюсь и сама.

Там, конечно, и коней, и сани, и дорогую шубу придется продать. Да и подаренное маркизом Паулуччи колье — тоже. Снять небольшую квартирку и ждать, не одумается ли маркиз и не вернет ли меня домой. Это унизительно и опасно, но что же делать?

Но реализовать этот план я не успеваю. Снова раздается скрип двери, но на сей раз на крыльце вместо Стешки появляется незнакомая мне женщина — с седыми буклями, среднего роста и средней комплекции.

Она пронзает меня тяжелым взглядом, прищуривается. Мне кажется, что эта секунда длится вечность.

— Ты, что ли, Анна Николаевна-то? — Бледные губы женщины дергаются в странной усмешке. — Так чего застыла у крыльца? Будто не хозяйка?

Нет, бежать уже не успею.

«Тетушка» разворачивается и заходит в дом. Я иду за ней следом. Будь что будет.