Ольга Христофорова – Шаманы северных народов России (страница 10)

Если шаману предстояло быть сильным, признаки его избранничества проявлялись в младенчестве. В таком случае шаманская болезнь могла выражаться слабо или вообще не быть заметной. Чем позже она начиналась, тем сильнее были ее проявления — впрочем, так было не у всех народов, где-то сильные мучения переживали будущие великие шаманы, отмеченные с рождения.

^{Металлическое изображение есьденг, орнитоморфного духа-помощника кетского шамана.}

^{Этнографическая коллекция М. А. Прудченко, с. Туруханск / Фото О. Б. Христофоровой, 2023}

У мужчин заметная шаманская болезнь начиналась чаще в подростковом возрасте, у женщин — обычно уже в пострепродуктивном периоде: для духов все, что связано с деторождением, было нечистым. Интересна история Нобоптие, старшей дочери Дюхадие Нгамтусуо: к ней духи пришли в детстве (это говорит о ее шаманской силе), но когда она вышла замуж, то лишилась шаманского дара. Она сама рассказывала А. А. Попову, что «как только стала рожать детей, стала нечистой[31], все шаманские духи ушли от нее, и поэтому она перестала быть шаманкой»[32]. Впрочем, по воспоминаниям ее дочери, духи продолжали приходить к Нобоптие, мучили ее, и она иногда совершала камлания по просьбе сородичей — помогала роженицам, предсказывала будущее[33].

У нанайцев и ульчей, по данным А. В. Смоляк, духи чаще призывали будущего шамана или шаманку во взрослом, иногда пожилом возрасте, хотя были и те, у кого шаманская болезнь началась в юности.

У кетов человек, ощутивший шаманское призвание и подчинившийся зову духов есьденг, назывался дарий, «блаженный», «одержимый», а его состояние — дарийвет, «быть дарий». В этот период необходимо было найти свою шаманскую дорогу, иначе избранника духов ждали смерть или безумие. Если старый шаман, почуяв приближение смерти, сам начинает искать себе преемника и передает ему своих духов, то это происходит без мучения для новичка.

Шаманская болезнь — это сложный культурный феномен. У него есть две стороны: внешние проявления, видимые окружающими, и внутренние переживания, о которых можно узнать лишь со слов самих шаманов.

Обычные люди видели, как будущий шаман будто сходил с ума: периодически падал без сознания и лежал целыми днями как мертвый, пел и разговаривал во сне, убегал в тайгу или тундру и пропадал там надолго, прыгал в огонь и в воду, забирался на деревья, глотал горячие угли или иголки, резал себя ножом и совершал другие странные поступки. Он заговаривался, путал день и ночь, чего-то внезапно пугался, мог вдруг отказаться от промысла, объявив, что ему жалко зверей или рыбу. Такое состояние могло продолжаться несколько месяцев или даже лет.

Бабушка Нобоптие родилась необычным, странным, больным ребенком, но не опасной для окружающих. Ее называли в семье Баруси (злой дух; так же говорят о неловком и глупом человеке). В младшем возрасте она всегда любила убегать в лес и пропадала там на несколько дней или недель. Искали ее, находили и даже садили на цепь. Когда ее приводили домой, на ней была всегда изорвана верхняя одежда, видимо, цеплялась за ветки и камни. Шить одежду ей не давали, так как игла, нож — предметы колючие и она могла что-нибудь с собой сделать плохое. Поэтому она никогда не шила. <…> [И во взрослом возрасте] иглы и ножи у нее были без остриев, чтоб не проткнуть себя и не порезаться[34].

Что происходило с ребенком, что она чувствовала и видела — никто, увы, не выяснял и ее рассказов не записал. Несмотря на то что Нобоптие была первой дочерью шамана, эти ее особенности не вызвали соответствующего отношения (видимо, потому что она была девочкой, а шаманки редки у нганасан). Родная мать ее не любила, ругала, била, обзывала, кормила ее костями, которые она «грызла, как собака». Лишь вторая жена Дюхадие стала с ней ласково обращаться, «мыла ее, волосы ей расчесывала, косички заплетала, шила одежду, одевала». К подростковому возрасту странности в поведении Нобоптие уменьшились, она уже не убегала из дому. Она помогала отцу в камланиях и уже сама начала лечить людей. Потом вышла замуж и переехала в поселок. Проходила ли она шаманское посвящение — неизвестно, об этом нет данных. Судя по всему, нет, и, видимо, поэтому духи мучили ее всю жизнь.

Зимою, в один из теплых дней, я верхом на олене поехал разыскивать своих оленей. Время близилось к ночи; вдруг я почувствовал сильный удар в спину неизвестно от чьей руки; все тело пронизалось холодом, словно кто-то облил ледяной водой. Подняв голову вверх, я увидел трех воронов: один был с белой головою, другой — пестрый, а третий — обыкновенный черный. Заинтересовавшись необычайностью этого явления, я до того загляделся, что закружилась голова, отчего, теряя сознание, упал на землю. Падая, услышал чей-то голос: «Оказывается, здесь тот, которого искали». Не знаю, сколько времени пролежал на снегу, с большим трудом вернулся домой, где слег и сильно заболел. <…> Я очнулся и целых три месяца не находил себе покоя, часто сходил с ума. Весною для окружающих я совершенно сошел с ума, и домашние целых семь дней должны были держать меня привязанным к столбу. К концу шестого дня моего сумасшествия мне опять стали мерещиться видения. <…> Я потерял сознание (в ином мире) и очнулся привязанным к одному из столбов юрты. Велел домашним освободить от веревок и стал очень долго истерично распевать. <…> Когда я просыпался, вздувало живот, ломило кости, и я целыми днями не находил себе покоя от невыносимых страданий. В такие дни я, можно сказать, и не вставал с постели. Если пытался встать на ноги, в глазах рябило и кружилась голова. Несмотря на это, я иногда, пересиливая всю тяжесть страданий, захватив нож или ружье, отправлялся сам не зная куда, с мыслью покончить с собой. Но каждый раз я возвращался живым, не решаясь наложить на себя руки, и от страданий рвал зубами свое тело. Так промучился я целый год. <…> Начал без всякой цели уходить в разные стороны. Домашние разыскивали и находили меня дня через три или четыре лежащим без памяти. Приходя в себя, я вспоминал, что ходил на четвереньках, подражая волкам и медведям, выкапывал из земли червей, ловил гадов: ящериц, мышей — и съедал их. В одно из таких скитаний я опять лишился чувств, и, когда очнулся, была уже глубокая ночь. Оказалось, что я лежу совершенно голым, из-под мышки и паха вылетели целые тучи мух; руки и ноги были искусаны муравьями; с большим трудом я добрался до дому. <…> Временами в зимние ночи я незаметно от своих родных выходил голый и сидел на дереве. С рассветом осторожно, не желая, чтобы узнали родные, ложился в свою постель. В таких мучениях я провел весь второй год[35].

Описание мучений — обязательный элемент шаманских рассказов о себе, их автобиографий. «Шаман без мучений — шаман не бывает», — говорил нганасанский шаман Тубяку Нгамтусуо[36]. Похожие рассказы есть в культурах всех народов Сибири и Дальнего Востока. Например, вот что записала А. В. Смоляк у нанайцев и ульчей в 1950–1980-х годах.

А. Онинка из Найхина почувствовал «призыв», будучи уже пожилым человеком, имевшим взрослых детей. Он старался скрывать свою «беду» от окружающих, сопротивлялся духам, однако утаить от родных болезнь было невозможно: он кричал по ночам, «воюя» с врагами, от страшных кошмаров не мог спать. На охоте, на рыбалке, ночью во сне он пел как шаман. Днем на вопросы окружающих отмалчивался или все отрицал. <…>

Несколько лет страдал, боролся с духами А. Коткин. По его словам, некоторые больные в это время убегали в тайгу на несколько дней или суток, пытаясь хоть где-нибудь спастись, иные ели сырое собачье мясо, припадки у них длились очень долго. Духи приходили днем и ночью, грозя смертью. <…> У шамана А. Коткина большой шаманкой была его мать, умершая в глубокой старости. Сам Коткин в пятнадцати-двадцатилетнем возрасте долго болел и должен был шаманить, но устоял. Прошло лет двадцать, снова приходили мучившие его во сне духи, грозили: «Шамань, а то задавим тебя»[37].

Интересно, что начинающие шаманы, переживающие подобные состояния, часто не осознавали их и узнавали о том, что с ними происходило в физическом мире, лишь позже — со слов окружающих. Их личность в эти моменты как бы отсутствовала в этом мире, находилась где-то в иных пространствах символической вселенной.

Когда я немного подрос, говорят, прохворал три года. Во время этой болезни водили меня по различным темным местам, где бросали то в воду, то в огонь. К концу третьего года я, говорят, для окружающих умер, три дня пролежал неподвижно. И только тогда очнулся, когда на третий день собрались уже хоронить меня. Во время этой болезни у меня испортились глаза, и с тех пор я очень плохо вижу. На следующую ночь, говорят, я опять потерял сознание. Ночью Оспа унес меня и бросил ничком в собачьи извержения. Утром в таком положении нашли меня родные и привели в должный вид. <…> После этого я стал полусумасшедшим, часто распевал различные заклинания и уезжал сам не зная куда, без всякой цели, один. Часто впадал в обморок, ночью во сне мучили меня духи[38].

Что же чувствовали и переживали начинающие шаманы? Что с ними происходило, по их собственному мнению, пока родные беспокоились, глядя на то, что с ними творится что-то странное?