Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 69)
Анна зло молчала, нервно искала завалившуюся в складках платья чертову иголку — охлопывала черный шелк, бормотала, шмыгала носом. Она вдруг потеряла запал и желание отвечать Энн. Не могла — не было сил. В душе рос ком, тяжелый, ноющий, горький. Ей вдруг остро захотелось расплакаться — но она сдержалась. Листер впервые услышала голос подруги и впервые поняла, что она права, во всем — и даже в деталях, даже в цифрах права. Она охлопывала ладонью складки платья, пальцами перебирала шуршащий шелк, стряхивала подол — игла с тонким металлическим звоном ударилась о пол. Листер ее подняла, вздохнула и зло процедила — она все поняла, не надо больше слов. И прибавила — им все-таки придется поехать в Зугдиди, на пару дней — письмо туда уже отправлено, князья Дадиани ждут, менять маршрут невозможно. Из Зугдиди, как хотела Энн, они отправятся к Черному морю. И после — сразу вернутся. Вот только куда, в Кутаис или на родину, — Анна не сказала.
Весь вечер Листер просидела одна, у себя в комнате, рассматривала карту, думала. Энн, конечно, права. Но что она знает. Она, разумеется, не рабыня, что за вздор, как можно. Она супруга. И, как всякая кроткая супруга, она тень своего мужа. Такова уж ее судьба. И нужно попытаться ей это втолковать, как-то объяснить эту непреложную житейскую истину. Женщины созданы для мужчин. Энн создана для нее. Она, конечно, незаменима в путешествиях, хорошо переносит жару — а в Персии, между прочим, жарко. Надобно только время — успокоить подругу, все взвесить, все рассчитать. И не задаваться вопросами. Вопросы рождают сомнения. Сомневаться — смерти подобно. Нужно двигаться, неважно куда и даже неважно с кем. Идти, ехать, плыть, убегать, от капризов и слез Энн, от себя, от убийственных сложных вопросов. Смысл — в движении. Движение образуется вращением цифр, скорости, смет, температур, ее железной, механической воли, признававшей лишь самое себя.
Семья, Софья, страсть, Мариана, ее кроткая тайная женушка, ее тень, — все пустое. Все смертно. И она тоже. И значит — только вперед. Еще один перевал, еще одна долина, пещера, красавица, монастырь, рудник, обед, мечеть, источник сероводорода. Пусть все одно, пусть видела не раз. Лишь в этом смысл, в повторах, в безумном инстинктивном движении по кругу — в вечность.
Глава 11. Без места. Без даты
Было страшно и немного знобило. По сторонам изъезженной дороги замерли исполинские бархатисто-черные буки в траурных кружевах из плюща и виноградной лозы. Сквозь их кряжистые недвижные лапы сочились пунцовые лучи погибавшего в горах заката — великаны будто лакали его кровь. В гудящем темно-пурпурном небе дрожали и плакали звезды, и жестокий их повелитель, молодой яркий месяц, был похож на серебристый хевсурский кинжал, что обагрил кровью растерзанного солнца эти алые горы и это молящее о пощаде небо. Робко ворковали цикады. Налетали летучие мыши и тут же исчезали во тьме. Из далека доносился сиплый, уставший, одинокий лай. Они уже давно должны были отдыхать в Хони. Но Адам возился то с лошадью, то с поклажей, они останавливались, потеряли уйму времени. И приехали в десять вечера.
Хмельной офицер, нетвердо бредший им навстречу, махнул на дальнюю избу с багровыми окнами: «Туда идите, начальник там». Начальник бодрствовал — пил с сослуживцами. Его офицеры с распаренными свинячьими мордами опрокидывали рюмки в глотки, жадно рвали зубами алое мясо и повизгивали от удовольствия. Начальник сидел во главе стола. Оглядывал угрюмо своих гостей и цедил бордовую муть из бокала. У него были желтые свирепые волчьи глаза и звериный оскал. Услышав, зачем к нему пожаловали иностранки, он, недовольно рыча, вытащил захватанный лист бумаги и лениво накарябал записку. Кинул ее в руки Адаму и указал стальным когтем на дверь — аудиенция окончена. С запиской поплелись в гостевой дом у казачьей сторожки и там устроились на ночь — Энн и Анна в одной комнате, Адам и казак — в другой.
Листер сбросила платье, натянула теплые кальсоны, подъюбник. Ее неприятно знобило, пальцы онемели от холода. Она легла, завернувшись в бурку, — стало теплее. Ей снились молчаливые деревья в черных шуршащих монашеских клобуках. Они тащили ее за руки, больно прижимали, теснили, душили лесками плюща, пили кровь ее солнечных вен. Она теряла силы, таяла. И утром с трудом поднялась — ее растрясла суетливая Энн. Уже семь утра — нужно успеть позавтракать, сходить на базар.
Голова кружилась, ноги ныли — Анна решила, что это с дороги, пройдет. Она глотнула воды с вином, заставила себя съесть яйцо. И побрела с Энн на рынок. Там они купили малорослую местную кобылку, «бочу», незаменимую в горных переходах, вторую им привел Адам. Поседлали лошадок, собрали вещи и потянулись из Хони к реке Ценицкали по тяжелой, глинистой, разбухшей от ночного дождя дороге.
Буки-гиганты в черной сетке из виноградных лоз и плюща покачивались с надсадным утробным скрипом, шумно шелестели густыми кронами — предсказывали непогоду. Но далекие вершины лечгумских гор сияли утренним снегом. По свежему звонкому небу носились рваные белые клочья облаков — Анна невольно вспомнила свое выстиранное белье и улыбнулась.
Через час были у реки — естественной границы между Имеретией и Мингрелией. Ценицкали, сказал Адам, в переводе означает Конская река, но местные называли ее Бешеной за быстроту, норов и вскипавшие пенные потоки — они кружились воронками, сбивали с ног путников, ломали копыта лошадям, сносили мосты, разрушали все на своем пути. Пройти в брод, на «бочах», не получилось — слишком яростной была Ценицкали после дождя. И они поднялись выше, к новому мосту — старый река, играючи, разбила и унесла.
Спешились, пошли гуськом — впереди Адам, за ним — Анна и Энн. Адам беспокоился — оборачивался: все ли в порядке с хлипкими британками, и строго покрикивал: «Не смотрите вниз! Закружится голова. Смотрите вперед — на меня!» Потом проводники перевели лошадей. Смеркалось. До Мартвильского монастыря, их следующей остановки, было еще шесть часов езды. Как назло, они опять сбились с пути, начался дождь, дороги развезло. Адам нашел какого-то старика, и тот за один абаз довел их до обители. У ворот путников встретил бледный аскетичный служитель и указал место ночлега — саклю с двумя затхлыми комнатами и дощатыми лавками. Они подкрепились персиками, сыром и лепешкой. Анна никак не могла согреться, натянула всю, какая оставалась, сухую одежду, накрылась буркой и провалилась в тяжелый сон.
Утром опять кружилась голова, подташнивало, но от еды она не отказалась — ведь такого роскошного завтрака не видела с самого Баку: «
Насытившись и наконец согревшись, Анна принялась за стирку. Она так ловко научилась это делать, что теперь подумывала, не отказаться ли от горничной — небольшая, но все же экономия. Потом с азартом очищала свой макинтош — отковыривала куски налипшей грязи, усердно терла руками белесые разводы, промывала водой. Кому сказать — английская аристократка, сорока девяти лет, в богом забытом селе, на краю вселенной, стирает панталоны, кальсоны, чистит одежду. Невероятно.
Потом их принял у себя настоятель монастыря, высокий, колоритный, с бархатистыми задорными глазами и полуулыбкой, проступавшей сквозь мягкие, густые, седеющие усы. Он спешно, не глядя, подписал их документы, вывел имена в регистрационной книге, нетерпеливо ее захлопнул, отодвинул и, улыбаясь, начал в шутку мучить грузинским языком — велел повторять за ним слова: «цхали», «пхали», «чкони». Потом поговорили о серьезном — о планах и дорогах. Настоятель советовал отправиться отсюда в Нокалакеви — пять часов езды, есть что посмотреть и у кого остановиться — хозяин имения местный князь, его добрый приятель, очень уважаемый человек. Оттуда — красивый путь на Зугдиди… Звучало заманчиво.
Мартвильский монастырь был не хуже и не лучше прочих, которые они видели в Тифлисе, Картли, Имиретии. Такой же древний и миниатюрный — всего две церкви, звонница и башня. Храм побольше считался самым старым — посвящен Успению Богоматери, строен в седьмом веке, перестроен в десятом. С XVIII века в нем хоронили князей Дадиани, правителей Мингрелии. Церквушка рядом, во имя Рождества Богородицы, показалась Анне милой, не более. Эти храмы и звонница выглядели седыми лилипутами в сравнении с окружавшей их буйной, цветущей, с ума сводившей природой. На западе плескалось в утреннем перламутре, таяло в серебристой призрачной дымке тихое Черное море. На юго-востоке белели Хони и Кутаис, отчеркнутые серой ломаной линией Ценицкали. На севере над темно-зелеными курчавыми холмами кланялись и красиво сливались в танце благородные лилово-сизые, сиреневые, нежно-голубые и персиковые тени Лечгумских и Сванетских гор — их снежные вершины были похожи на шапки, что носили местные старики, они и горы были одной породы и одного, кажется, возраста. Анна запомнила эти виды сердцем. Ум приберегала для цифр.