Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 71)

Анна радовалась как ребенок — и вернувшимся к ней силам, и деревенскому уюту вокруг: двум крепким стульям, свежим пуховым подушкам, зеркалу, щеточкам и латунным коробочкам, пудре и сладкой вишневой помаде. Она наслаждалась утром в охристых всполохах петушьего крика, острыми ароматами влажной хвои и полевых трав, которыми они приправили пресный мингрельский завтрак, глупым блеяньем овец, озорным свистом быстрых стрижей, вышивавших на лазоревом ситце неба невидимые узоры и строфы персидских поэм — всей этой простой, понятной, крепкой, нерушимой на веки вечные жизнью. Сегодня было то же, что вчера, и завтра лучилось в отполированном зеркале мещанского однообразия…

Может, все-таки остановиться? Закончить сумасбродный вояж здесь, у моря, на высокой солнечной ноте простого человеческого счастья. Послать к чертям свое наивное тщеславие, и туда же — пухлые ученые книги, набитые беспомощными, никчемными цифрами. Остаться здесь, отдохнуть, понять наконец, что невозможно стать всезнающим, всевидящим Богом. К чему это самоистязание бесконечной и бесцельной дорогой? Зачем? «Анна, зачем?» — Энн робко повторила вопрос. Листер поджала губы, нервно оправила складки на юбке, отдернула корсаж и огрызнулась: «Никаких “зачем”. Никаких больше вопросов! Одиннадцать часов сорок две минуты. Нас ждет князь».

Князь Давид Дадиани, хозяин имения Зугдиди, правитель Мингрелии, принимал их в своем по-военному простом уютном доме. Уже несколько месяцев он был страшно занят на службе. Только что, в мае, получил от отца, Левана V, мингрельское княжество, тяжелое наследство, сплошь хозяйственные проблемы и воровство. Стал наводить порядок: вылавливал мздоимцев и казнокрадов, наказывал помещиков и судий, сочинял проекты реформ, мечтал разделить территорию на округа, реформировать суд, изменить систему налогов. Он почти не жил в любимом Зугдиди, хотя совсем недавно женился на Екатерине Чавчавадзе, родившей ему первенца, дочку Марию. Даже эти приятные обстоятельства не могли задержать его надолго в имении. И он снова собирался — в Тифлис, по очень важным делам. Но выезд отложил на день, чтобы лично встретить уважаемых британских дам. «Князь Дадиани чрезвычайно обходительный, очень красивый, образованный и благорасположенный. Я осталась под большим от него впечатлением. Его супруга выглядит бледной, измученной и обессилевшей, дитя тоже болеет. В их доме сейчас живет доктор, приехал три дня назад из Кутаиса. Климат здесь очень влажный — он категорически не подходит новорожденной шестимесячной дочке Дадиани, маленькому симпатичному ребенку. Я посоветовала княгине поменять климат — ехать к горам».

Она тоже теперь хотела к горам. Черное море всего в трех десятках верст, но люди в округе болели, княжеский доктор сказал, что в Мегрелии снова буйствует лихорадка и ехать к побережью опасно, он и сам был серьезно болен — лечился хинином и чудодейственным вином Дадиани. Анна чувствовала себя скверно — вначале думала, что это от жары, от влаги, с дороги. Она согревалась, пила бренди и вино с водой, озноб проходил, но вечером лихорадка возвращалась. Ее снова трясло, руки и ноги леденели, голова кружилась, ее бросало в пот: «Утром [9 августа] с 4 до 7 часов я сидела в моей шубке-пелисс, в сильном поту — ни одной нитки сухой на мне».

О Черном море придется пока забыть. Они непременно сюда вернутся, навестят Дадиани — но осенью или следующей весной. А пока — в спасительные горы, к чистым стремительным водопадам, снежным хребтам, в прохладу хвойных дерев, дышать, отдыхать, двигаться, жить. Они поднимутся к истоку Ингури и двинутся вдоль предгорья на восток, к реке Техури, оттуда через Салхино и Хони или другим, более трудным, интересным путем вернутся в Кутаис. Энн согласилась сразу, не думая — она боялась заболеть малярией, слова немецкого доктора ее не на шутку встревожили. В горах лихорадки нет — нужно ехать туда, и как можно быстрее.

Утром 10 августа они купили продуктов в дорогу: «Цены на базаре таковы: шерсть короткая — 5 рублей серебром за пуд, воск — 12 рублей серебром, хлопок — 8 рублей, шелк — 17 рублей». Подкрепились ланчем, выпили чаю, от души наболтались с симпатичным месье Лиотаром: «Он секретарь при нашем князе, и у него золотые руки. Он управляет княжескими тутовыми плантациями и разведением шелковичных червей. Он сказал, что эта земля очень богата, но беспечность и безразличие людей подрывают все добрые начинания».

Семья Дадиани подавала расхоложенным соседям-помещикам отличный пример. Давид и Екатерина были хозяевами предприимчивыми и рачительными: «Он принес нам сегодня утром свое хорошее белое вино, которое они продают в Анаклии по 2 абаза за тургу (1 турга = 5 бутылок), и превосходное красное вино по 3 абаза за тургу. Его красное вино богатое, хорошее, немного игристое — у него особый свежий и бодрый аромат. Княгиня Дадиани показала мне свечи, которые делают у них в усадьбе, — но они не белые и не светят так ярко, как русские, — здесь везде обилие воска. Ее отец, князь Чавчавадзе, тоже делает и продает свое вино — по 6 абазов за тургу. Его дворец находится в Кахетии. Княгиня просила нас поехать туда проведать ее мать».

Добросердечная Екатерина на прощанье вынесла им тяжелую плетеную корзину с княжескими яствами: бутылками целительного белого и бодрящего красного вина, лепешками, сырами, огурцами, яблоками, хлебом, маслом, яйцами. И украдкой перекрестила, когда на тряских бочах, с багажом и проводниками англичанки выезжали со двора на вязкую глинисто-бурую дорогу.

Через пять утомительных муторных душных часов они дотянули до деревни Лия и совершенно без сил сползли со своих кляч у какой-то сакли на околице. Постучались, дверь скрипло отворилась. В черном проеме замаячил хозяин, желтый, изможденный, худой, в рваной рубахе — ткнул белым костлявым пальцем во тьму, в глубь сакли — женщины с детьми послушно расползлись, уступив гостьям место в углу. Кое-как расположились. Но не смогли заснуть. Анну знобило, теперь сильнее, вино, шерстяной плащ и бурка не помогли. Энн донимали крикливые дети — они все здесь чем-то болели, возможно лихорадкой. Было душно, горло перехватывал густой смрад — смесь сладковатого мерзкого запаха гнили и кислого пота. Энн считала минуты до рассвета. И растормошила подругу в пять утра — та была в поту. Она дала Анне глотнуть из бутылки — вино Дадиани слегка ее взбодрило, и она кое-как добрела до двери. Адам подхватил ее и подкинул на бочу. Листер мутило, все шаталось перед глазами, ватные ноги не слушались — едва нащупали стремена. Энн предложила свою бурку — стало теплее. Вино и небольшая порция хинина, захваченного из Кутаиса, привели ее в чувство.

Вдоль левого берега тихой аметистовой Ингури, подставив лица робкому персиковому солнцу, вдыхая лазоревый, свежий, целительный воздух, Энн и Анна, Адам и проводник Давид медленно потянулись на север, к горам. В деревне Джвари, прятавшейся за высокими дубами и столетними буками, они позавтракали, выстирали белье и тщательно вымылись, освобождаясь от гнилостных запахов и ядовитой памяти о белых призраках в ужасной сакле. Переждав жару, около двух дня оставили Джвари. Переехали один ручей, потом другой. Взобрались на холм, спустились с холма. Близ деревни Сачино, под старой пышной ольхой перекусили.

Проехали виноградники и заброшенные фруктовые сады. Взяли левее, перешли речку вброд, выбрались на извилистую, змеистую тропку и закачались по ней в такт беспокойно колыхавшемуся горизонту. Он гудел, как предгрозовое пенное море. Его холмы обращались в сизые волны. Волны зыбились, шипели, стонали, раскатывались, росли, дыбились и с шумом обрушивались, сбивая с ног, выцеживая силы, затягивая в хаос, в ледяной, усыпляющий черный холод. В Анну кто-то вцепился, грубо выдрал из седла — горячей охрой вспыхнула острая боль в лодыжке. Темные звуки, гудение. Провал.

Ей нестерпимо холодно. Ее колют острыми стальными штыками черкесы с песьим оскалом. Они огромны, как горы. Горы — это черкесы, как, почему она не поняла этого раньше? Их ледяные клыки пронзают ее тело — оно съеживается, скручивается, извивается от боли. Они заставляют ее плясать под визг плетей, ломают, душат, с мерзким собачьим воем рвут ее на части, на кровавые пульсирующие куски. На цветы. Алые цветы трепещут, словно сердца. От них горячо. Они падают на лицо обжигающими угольками. Один, второй, третий — огненный дождь. Нет, это слезы. Это плачет Энн. Слезы капают ей на лицо. Сквозь барабанную дробь дождя, крови, сердца она слышит мужской утешающий голос, очень знакомый: «Еще хинина». Это их врач из Зугдиди. Горечь. Провал.

Желтый звук из глубокого детства, густой, плюхающий, сладкий — Энн взбивает яйцо с сахаром и вином. Приятная, тяжелая, теплая жидкость наполняет рот, согревает горло, обволакивает ноющий желудок. Теперь спокойно, светло, уютно, как в Шибдене, возле мягкой, пахнущей пудрой и старостью тетушки. Тускло дрожат алтарные свечи, оплывает смутный дощатый угол, медовым воском стекает по темной сырой стене иконный лик. Остаются только глаза. Карие, проницательные, бархатистые глаза смотрят на нее, ледянисто поблескивая стеклами, и от их движения остро вспыхивает огонь. Ее веки послушно распахиваются — пламя неприятно ерзает, вверх и вниз, ранит сухим дыханием. Больно смотреть. Но беспокойные глаза не отпускают. Они бегают, словно цирковые, внутри двух рингов, двух горящих золотых окружностей — внимательный немецкий доктор, надев очки, проводит осмотр. Что-то он сейчас ей скажет. Она больна — она это знает. Что-то пропишет. Черные зрачки движутся по золотистым окружностям, повторяя ее путь. Кутаис — горы Рачи — Кутаис — круг замыкается. Кутаис — Зугдиди — горы — Кутаис — круг замыкается. Два пути, две окружности золотой оправы, сходятся в бесконечность на переносице беспокойного доктора.