Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 61)

Этот город находился на 40°21’ северной широты и 67°30’ восточной долготы. Но остальное в Баку не подчинялось логике цифр. Никто не знал, когда он основан, сколько в нем улиц, домов и людей. Карманными часами здесь пользовались лишь комендант и начальник полиции. Остальные вставали с рассветом, ложились с закатом и жили по крикам муэдзинов, звеневших с ажурных резных «шэрэфэ», балконов мечетей.

Топографических планов жители не ведали — они лениво шаркали по изломанным каменным лабиринтам, видя свой путь сердцем, чувствуя, где повернуть и сколько еще осталось пройти. Расспросы потерянных иностранцев их пугали, лишали дара речи — они усердно и широко разводили руками, тыкали одновременно куда-то на север и куда-то на юг, потом сдавались, беспомощно махали и плелись дальше в ритме своих умных сердец, верных своих компасов.

Никто не знал названий улиц и площадей. Баку был так стар и столько раз менял владельцев, что давно уже перестал запоминать все те замысловатые восточные имена, которыми без конца одаривали его призрачные, полутемные глинобитные тропы. Когда сюда пришли русские, закоулки раззвонились колоколами, сделались николаевскими, михайловскими и александровскими. Но логичнее город не стал. И в этом была его восточная древняя прелесть. Баку открывался лишь тем, кто умел ждать, кто терпеливо и нежно, слой за слоем, смысл за смыслом его разгадывал — не умом, а легким, чуть влюбленным сердцем.

Но это был не ее город. Он показался Анне слишком непонятным, путаным, диким, слишком древним, чтобы стать просвещенным, слишком мудрым, чтобы жить по цифрам. Сюда, однако, следовало приехать хотя бы ради этих серо-желтых руин, погребенных под пеплом потухших солнц и основательно, от души замусоренных.

Вид города Баку с западной стороны. Ксилография Е. Гогенфе

Переулки Ичери-шехера, Старого города, словно вылепили из навоза и глины. В майский полдень, когда температура поднималась до немыслимых 30 градусов, они наполнялись белой горячей пылью, облеплявшей лицо, волосы, одежду, проникавшей в поры кожи, легкие, кровь. Они были камерой пыток, в них можно было сгореть заживо или задохнуться от испарений. Всюду лежали горы навоза и жадно роились жирные мухи. Из темных крысиных закоулков несло овощной гнилью и рыбной тухлятиной. Коты истошно орали и носились за тенями истлевшего знойного пепла.

Энн и Анна быстро выбрались из лабиринта и оказались точно там, куда указывала их военная карта, — в самом сердце Ичери-шехера. Там стоял дворец ширваншахов, великих правителей и сластолюбцев, ценителей персидской поэзии и обнаженного женского тела. Впрочем, жизнь их, роскошная, пышная, осыпанная драгоценностями, овеянная легендами, словно шелками, осталась в изустных народных преданиях. Дворцы обратились в желтые унылые короба, и лишь тонкий, чувствительный, с отзывчивым сердцем знаток мог сказать, что из них было «андеруном», покоями ширваншахов, что «диван-ханэ», залом приемов, что банями, а что заветным гаремом. Рядом с утлыми коробами стояла шахская мечеть, возле нее — другая, со стройным минаретом и надписью, объяснявшей, что это великолепие создал по воле Всевышнего великий правитель Ширвана, шах и строитель Ибрагим Феррух Есар Оглу. Теперь каменные красавицы принадлежали русскому военному ведомству, и оно нашло им достойное применение: «В мечети сделали склад, там хранят ружья, шашки и солдатское обмундирование, которое уложено в бочки из-под пороха».

Мечеть в Баку. Открытка начала XIX в.

Ханский дворец в Баку

Подруги петляли по каменным желтым коридорам — Анна с картой, Энн — с компасом. Двигались на юго-восток, к морю. Мужественно терпели жару, вонь и мух. По дороге оценили печальную прелесть Сынык-кала, древней мечети, израненной русскими пушечными ядрами. Вышли наконец к Девичьей башне. С нее, согласно легенде, бросилась в море несчастная дева, не желавшая стать любовницей своего обезумевшего отца. Прошлись по набережной, рассмотрели серебрившиеся в дали острова Нарген и Вульф. В конце прогулки Баку подарил им теплый весенний дождь и двойную радугу: «Одна — мощная, красивая, словно арка, вторая — меньше, не так ярка, но столь же красива. Впервые вижу такое явление — двойную радугу».

Они жили рядом с базаром. И вечерами там бродили. Ничего особенного не нашли — все тот же плутоватый, горло дерущий, вечно обманывающий Восток, мешанина костюмов и языков, звуки торга и звуки работы и горы разного сомнительного и пряного товара — как всюду в этих крикливых диких краях.

Комендантом города был полковник Чекмарев, до мозга костей военный, но знавший толк в красотах женских и красотах застольных. Каждую неделю он проводил по петербургской традиции журфиксы и по московской традиции — пиры. Голодным никто не уходил. Супруга полковника, Екатерина Глебовна, по традиции провинциальной лично составляла меню, командовала на кухне и кое-что приготовляла сама. Узнав, что в город пожаловали англичанки, тут же лично пришла к ним в гостиницу засвидетельствовать свое почтение. Плюхнулась в кресло, наболтала дюжину глупостей, отхлебнула из вежливости пустого чаю и отметила про себя, что обе они ужасно измучены, бледны, худы и похожи на заблудших в горах белых коз. Ей стало так их жаль, что в тот же день она прислала иностранкам «сливок, масла, маринада из птицы, нечто, похожее на колбасу из рыбы, кусок пирога из мяса птицы и две порции заварного крема».

Ежедневно утром, в обед и вечером добросердечная полковница Чекмарева отправляла подругам пышные корзины яств — хлеб, колбасы, головы сыра, пироги с жирной начинкой, жареных рябчиков, ватрушки с сыром. И каждый день, принимая их у себя, кормила бесконечными историями и пичкала едой. И какая это была еда! Супы говяжьи и супы куриные, заливное из свежевыловленной рыбы, каши из булгура, плов с шафраном, нутом и сухофруктами, картофель с жирными колбасами, горошком и зеленым салатом, телячьи головы, бычьи хвосты, ножки ягнят в остром бакинском маринаде, десятки пирогов с яйцом и шпинатом, мясом и куриной требухой, капустой и молодым картофелем, яблоками и творогом. Все это гости заливали белым вином и породистым шампанским Ruinart. На десерт подавали ватрушки, миндальные пряники, кофе, мадеру и любимый заварной крем, коронный десерт царицы застолий, полковницы Чекмаревой.

Между прочим она поделилась с заблудшими козами кое-какими кулинарными секретами. Листер их записала: «Соус от Чекмаревой на 4 или 5 персон. Взять 8 яичных желтков, хорошо взбить, добавить 2 чайные ложки сахарной пудры (расчет: по 2 ложки пудры на каждый желток), взбить до однородной массы. Затем включить спиртовку, поставить маленькую сковороду, влить туда массу, добавить 1 стакан вина или два стакана малаги, мадеры или другого похожего напитка — все это немного потушить, потом остудить и подавать. Этот соус очень понравился Энн — Чекмарева его подавала вместе с куриным мясом, но его можно подавать и с дичью, пудингом, спаржей, салатом и прочим. Рецепт паштета от Чекмаревой. 4 фунта муки, 2 фунта топленого масла — делаем тесто. Выкладываем часть теста вниз и на него слоями — начинку. Сначала — слой тушеного мяса, затем рыбу, затем мясо птицы с требухой, поверх — слой из креветок, кусочков яиц и сверху — мелко нарезанный фенхель. Потом еще один слой тушеного мяса, закрываем начинку тестом и запекаем в печи 45 минут. Этот питательный пирог называют здесь pastet. Он хранится две недели. Тушеное мясо для начинки она, кажется, делает так же, как его делаем мы в Англии, в горшочках. Для начинки можно использовать говядину, баранину или любое другое мясо».

За столом у Чекмаревой англичанки не только ели, но и вкусно беседовали — о многом, но чаще о дамском: базарах, журналах, тканях, погодах, модах и, конечно, кулинарии. Полковница говорила с той же поспешной жадностью, с которой ела. Анна едва поспевала за резвым бегом ее хаотичной (очень женской) мысли — факты срывались с уст неутомимой полковницы, словно шелуха жареных семечек. Анне хотелось запомнить и записать все — цены на шелка и абрикосы, названия украшений и замысловатые имена купцов, когда у них начинается сезон балов и когда сезон ветров, как ехать на арбе, не повредив костюма, торговаться с армянином, не повредив ума, и слезать с верблюда, не повредив дамской репутации.

«Она показывала нам свои шали и между прочим одну, которую назвала engelsheil — турецкая мануфактура, из верблюжьей шерсти, такие носят дамы в Турции, сказала, что ей нет сноса». Чекмарева хвасталась своими полувосточными вещами и великодушно оставляла их, чтобы мисс Уокер сняла для себя мерку: «Все утро Энн и Чекмарева были ужасно заняты — до и после завтрака они раскраивали и шили kaksiveika, кацавейку, тип короткой широкой турецкой шубки, по образцу и меркам кацавейки мадам Чекмаревой».

Они говорили и о поездке в Персию. Полковнице их планы показались смелыми, но реальными. Среди ее знакомых, между прочим, было немало столь же храбрых дам, путешественниц и военных: «Чекмарева рассказала, что в Петербурге сейчас живет примечательная особа, писатель и улан, служившая под началом полковника Брусилова. Император Александр I лично наградил ее орденом Cвятого Георгия (если я правильно услышала). Ее женскую фамилию Дурова он повелел заменить на мужскую — Александров, в свою честь». Анна покачала головой — увы, они не встречались с ней в столице и даже ничего не слыхали. И про себя пожалела, что упустила пикантную возможность посмотреть на даму-офицера. Впрочем, они еще доберутся до Петербурга — там их приятели, там ее Софья. В следующий раз она непременно пожмет мужественную руку госпоже Александрову.