Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 60)

«Дул сильный ветер, когда мы поднимались. Мадам Лачинова очень устала и задыхалась. Церковь маленькая. Увидели там небольшой коврик, сделанный мадам Головиной и подаренный церкви. Обошли два дома паломниц — с виду похожи на армянские хаты. Пилигримы часто здесь отдыхают и спят — мы увидели двух мирно дремавших паломниц, вероятно утомленных подъемом на гору. Есть поверие, что тот, кто сможет укрепить камень на стене церкви, должен загадать желание, и оно непременно сбудется. Ничего сложного — нужны лишь аргиллитовый глинистый камень и сила рук. Конечно же, у меня и поручика Толстого это получилось. Увидели гробницу господина Грибоедова, русского посла в Тегеране, убитого разъяренной толпой во время мятежа в 1829 году. Пробовали воду из местного источника — прекрасная. И любовались видами».

Там, наверху, Лачинова рассказала им одну историю. Три года назад ее друг Бестужев заказал на могиле Грибоедова панихиду по убитому на дуэли Пушкину. Когда иерей протяжно запел «упокой души боляр Александра и Александра», Грибоедова и Пушкина, Бестужев вдруг понял, что и он тоже «болярин Александр», и в тот момент остро почувствовал, что жить ему осталось недолго. Через три месяца он погиб в стычке с горцами. Каждый раз, когда Лачинова поднималась сюда, она вспоминала эту панихиду, своего неисправимого ловеласа и говорила о нем с нежной, трогательной щемяще-женской грустью. Лачинова была ему многим обязана: «Четыре года назад Бестужев сказал ей, что русскому писателю стыдно писать по-французски, и она, плохо знавшая русский язык, начала его учить. Она пока что пишет дневник для себя самой, копит идеи и мысли для будущего исторического романа. Кажется, она имитирует повестийный стиль не только Вальтера Скотта, но и самого Бестужева, которого считает одним из лучших современных писателей России. Он сочинял исторические романы, к примеру “Аммалат-Бек”, под псевдонимом, кажется, Марлинского. Он был переведен на французский язык. Он и Пушкин, убитый три года назад на дуэли, — лучшие современные русские писатели».

Могила А. С. Грибоедова

Анне было интересно с этой «симпатичной дамой-интеллектуалкой, превосходно владеющей английским языком». Лачинова хорошо знала внутреннюю ситуацию на Кавказе, открыто критиковала местную власть, рассказывала о несчастных декабристах, примечательном типе офицера-кавказца и о том, как быстро здесь шли на повышение — год службы считался за два: «На Кавказе всегда есть возможность себя проявить, чины получают очень быстро — молодой офицер может стать генералом всего за пять лет».

Сионский собор в Тифлисе. Фотография конца XIX в.

Екатерина остро чувствовала, что выходит на верный путь, твердо верила в свою литературную звезду. «Она с детства писала легко. И сейчас работает над историческим романом, но ее отец против — ему не нравится сама идея того, что молодая дама ее возраста занимается сочинительством, тогда как нужно думать о супруге. К тому же она принадлежит высшему обществу. И если она будет упорствовать в своих начинаниях, то ей придется покинуть это общество и не играть больше роли возлюбленной жены. Она принесла мне переведенное с русского на французский язык ее предисловие к запискам некого офицера. И прочла мне немного из своих черновиков к будущему историческому роману — действие начинается в местечке севернее Дербента. Когда она перешла на описание Каспийского моря, я похвалила ее стиль. Все очень хорошо написано и скомпоновано».

Вечером, когда Анна осталась наедине с дневником, она язвительно прибавила: «Чувства ее прекрасны, но французский ужасен».

Лачинова пока не думала публиковаться, считая тексты сырыми, неотделанными. Она боялась критики и родительского вердикта, но больше — реакции начальственного супруга. Екатерина не хотела подписывать его фамилией свои сочинения и подумывала о псевдониме. Между прочим она открыла Анне пикантную тайну: «Сообщила, что лишь однажды опубликовала небольшую повесть, некую историю на целых сто страниц, в “Библиотеке для чтения”, ежемесячном издании. Это было в сентябрьском номере за 1838 год. Публикация вышла под псевдонимом Клеопатры Леонидовой. Непременно спрошу об этой книге у торговца Семена, когда вернусь в Москву».

О религии, в отличие от литературы, Лачинова говорить не любила. Она верила тихо и глубоко, знала обряды, понимала их символику и молилась искренне, чувствуя каждое обращенное к Богу слово. По крайней мере, так показалось Анне. Они вместе ходили на церковную службу. 23 апреля, перед Пасхой, в Великий четверг, побывали в Сионском храме на обряде омовения ног. Там собралось все высокое общество Тифлиса: «Храм Сиони небольшой, но очень симпатичный. Подкупольное пространство освещено 16 узкими окнами в барабане купола. Солнечные лучи создают красивый эффект. Здесь все, в том числе мадам Головина, Скалон, Орлова. Много джентльменов, в том числе наш полковник, поручик Толстой, который говорил без остановки, и это резко диссонировало с набожностью мадам Головиной. Она, ее дочь и мадам Скалон вставали на колени, но все же не касались лбами пола. Священник кряхтел под тяжестью своего облачения из золотой и серебряной парчи. Церемония казалась неким неизбежным обязательством. Каждый из 12 священников дотрагивался большим пальцем правой ноги до воды, налитой в большую неглубокую серебряную емкость. И потом патриарх Грузии, совершавший обряд, разбрызгивал эту воду, благословляя ею паству. Вернулись домой в два часа дня».

С Лачиновой было приятно говорить, особенно о путешествиях: «Она сказала, что разделяет мою страсть, интерес и желание исследовать этот край». Специально для Анны она перевела на французский свои записки о поездке в Эривань и даже принесла показать мужские шаровары, в которых путешествовала. Воистину, она была дамой новых нравов. Кавказ ей очень шел. Но Персию, увы, Екатерина знала лишь по книгам, и знакомых чиновников у нее там не было.

Впрочем, не беда. Листер успела обзавестись влиятельными помощниками — сам генерал Головин и генерал Брайко обещали поделиться советами, связями, составить нужные письма нужным людям. Анна верила в успех экспедиции. Каждый вечер перед сном она вновь открывала карту Персии и уверенно шагала по ней вертким стальным циркулем: «От Тифлиса до Тегерана 1200 верст, 600 верст до Тебриза и 200 верст до Эривани. От Тегерана до Исфахана — 500 верст. Семь месяцев в пути. Восемь лошадей. Трое персидских слуг. Тысяча дукатов — на первое время. Ах, я ведь еще не учла палатки. Нужно все еще раз обдумать и пересчитать».

Время шло. Начался май. Стало жарко. Но о Персии никаких вестей — ни от кого. Генерал Головин сказался «ужасно занятым на службе». Его супруга с большими связями в Тебризе и Тегеране никаких бумаг не составила. Вице-губернатор Безак, хваставший безотказным другом-армянином, лишь грустно вздыхал и отмалчивался. Его приятель, чиновник Алексей Крузенштерн, высокомерно рассуждал о том, что весной в Персии выпало много снега, дороги размыло, они лишь к июню просохнут и посему англичанкам следует подождать. Вернувшийся из Тебриза родственник генерала Дюгамеля, полномочного министра при тегеранском дворе тоже их отговаривал — опасно, сложный переезд, дорога отнимет все силы. Полковник Брусилов, не робкого десятка, кавалерист, горячая голова, советовал им хорошенько все обдумать, а лучше отложить путешествие до сентября. Бумаг никто не дал. Письмами от влиятельных лиц не обеспечил. «И значит, Персия пока отменяется», — подытожила Анна.

Кто и в каком разговоре помянул о Баку, она не помнила. То ли у Хвостова в гостях. То ли Брусилов сочувственно подал эту идею. Или, быть может, супруга генерала Головина… Но название прозвучало, и потянулись вязкие, словно сладкий виноградный сок, разговоры о ханстве, Шемахе, баснословных ширваншахах, огненных фонтанах, желтом песке, резных древних камнях Баку. Хвостов сказал, что ехать туда недолго. Брусилов добавил, что дорога безопасна и удобна, лошадей можно взять почтовых, на всем пути есть станции. И все в один голос уверяли: это путешествие — приятная увеселительная прогулка. А раз так, решено — они едут в Баку!

Глава 9. Баку. 13 мая — 2 июня 1840 года

Они видели спавший в лиловом тумане акварельный призрачный Коди, реку Храм с гибким, словно циркачка, мостом, три белые горы, три ватные шапки повелителей подземного царства. Они видели холмистые берега Куры с катышками кустарников, золотисто-зеленые равнины в изумрудной пенке вязов и фундука, сточенные резцы древних башен и маленькие церквушки меж ними, райских сине-оранжевых птичек, проворно взбиравшихся по шатким горбам дремавших у пыльной дороги верблюдов. Они видели бедняцкие соломенные сакли с крышами из дырявых корзин — в них коротали бесконечный свой век полуголые старухи с обвисшими сморщенными грудями. Старухи шамкали беззубыми ртами, улыбались и удивленно щупали их одежды.

Были пятнистые стада коз и овец, золотистая пыль пустынного вечера, сочившийся гранатовой кровью закат и дивный пестрый сон, похожий на ковер ширваншаха. Была ночь. Было нежное, словно миндальное молоко, утро. И был жаркий день. Бурные реки и переправы, горы, словно фараоновы пирамиды, Гянджа и Шемаха, сиренево-синие степи и черные хаты, бусами нанизанные на путаные нити троп. Были базары и караван-сараи, жемчужные горы риса и горы тысячи солнц, тысячи глянцевитых лепешек, янтарные финики и тяжелые фиолетовые пироги из переспелой медовой сливы, усыпанные миндальными мухами. Были дрожащие силуэты шелковых женщин и смуглые шоколадные старцы с огненно-красными бородами и ногтями оттенка шафрана. Были Мараза и Доренчи и упокоенный Каспий в молочно-зеленом тумане. Были неистовое синее небо, зной, жажда и обжигающий чай. В 15 часов 25 минут 18 мая англичанки добрались наконец до каменных древних ворот. За ними начинался Баку.