Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 54)

Переночевали в Пасанауре и утром приехали в Ананури. Старая крепость эриставов, правивших этими живописными местами в XVI–XVII веках, одиноко возвышалась над блесткой бирюзовой Арагвой и пенными волнами мшистых скал. Смуглая каменная Успенская церковь напоминала резную изящную ростру ветхозаветного корабля. «Ананури — самая красивая крепость из всех мною виденных», — написала Анна и на полях дневника набросала силуэт башни, донжонов и стен.

Силуэт монастыря Джвари у Мцхеты. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/82

В Душети, поднявшись к щербатой крепости, подруги упоенно наблюдали дикую свирепую красоту и переводили ее на бледный язык своих чертежей и рисунков. Поглощенные этим занятием, они не сразу услышали, как кто-то сзади пару раз их окликнул. Это был местный офицер, грозный и неулыбчивый. Рявкнул что-то по-русски, потом по-немецки — Листер подозвала Георгия, тот перевел: «Рисовать здесь запрещено. Сие место государственной важности». Им и раньше так говорили — служащие и чиновники и даже деликатные прохожие застенчиво шептали, что срисовывать здания, того, нельзя и копировать планы строений, понимаете ли, тоже того — не дозволяется. В России все чего-то боялись, иностранцев почитали шпионами. Суровый офицер тоже так думал и скомандовал немедленно предъявить паспорта. Англичанки подчинились. Он долго вертел бумаги, бурчал, шевелил тараканьими усищами и вернул, вежливо, даже с легким поклоном, — все в порядке, он ошибся и приносит извинения. «Офицер был так груб и неучтив, что я сочла уместным не отвечать ему, только склонила голову».

И все-таки Листер не удержалась — подъезжая к Мцхете, начертила в дневнике силуэт благородной руины, монастыря Джвари, одинокого, гордого каменного витязя, охранявшего древнюю столицу Грузии. Во Мцхете короновали и хоронили царей. Вахтанг Горгасали, правитель Иберии, воздвиг громадную Успенскую церковь, на месте которой в XI веке католикос Мелкиседек построил величественный Светицховели, церковь Двенадцати Апостолов, настоящее архитектурное чудо. Неподалеку возвели Самтавро — храм и усыпальницу, полную древних костей и святынь. Но время шло, пышные легенды обратились в глиняные черепки, хрустевшие под ногами невнимательных уставших путников. Теперь Мцхета была обычной деревушкой — унылой, сонной и пустой. Прошмыгнул, грохоча пустой арбой, шалый крестьянин, прошаркала с ведром черная горбатая старуха — зло зыркнула на англичанок, буркнула что-то вслед. Никто им, к счастью, не мешал ходить, измерять черепки, рисовать. «[Церковь Двенадцати Апостолов] когда-то красивый старинный храм, но сейчас целиком на реконструкции — экстерьер уже закончен, интерьер закончат этим летом. И теперь, если не считать нескольких кусков античной скульптуры, это совсем новая, красивая церковь в византийском стиле, стоящая посреди руин. Среди сохранившихся древних скульптурных элементов — изображение святого Георгия и змия, на восточном фасаде — фигура тигра и под ней — две головы лошади, а также фигуры ангелов и две клюющие птицы. Нам сказали, что двери закрыты и внутрь не попасть. Я подошла к одному священнику, отвела его в сторону, вытащила кошелек — и дверь открылась. Здесь один центральный и два боковых нефа. Весь интерьер расписан фресками. На южной стороне — изображение зодиакального круга с лодкой вместо рыб. Эту фреску тоже обновят — то есть создадут новую, точную копию старой. На восточной стороне, в подкупольном пространстве, над алтарем — гигантская фреска, которая меня очень впечатлила. Вижу такую впервые».

Они побродили по каменным гулким улочкам и вышли к берегу — к тому месту, где обыкновенно иссекало красноречие словоохотливых поэтов. Там под почерневшими раскрошенными ступнями Мцхеты встречались две реки, бурная илисто-мутная Кура и верткая лазоревая Арагва. Шумели, боролись, схлестывались в объятьях, будто любовницы, будто она с Марианой. Анна вспомнила ее, и по телу пробежала теплая истома. Любовница играла с ней, словно эта меньшая, подвижная, бирюзовая речушка — нашептывала обещания, ослепляла колкими взглядами, хлестала обидами, овивала, душила волнующими шелками, с ума сводила, манила, утягивала в водоворот, на черное дно тайной, постыдной, свирепой страсти. Они были предназначены друг другу, как эти две реки. Их придумала природа, начертила их русла на контурной карте жизни, определила истоки, силу течения, их устья, место безумного слияния и, возможно, уже сочинила исход их любви. Но будущее пока пряталось где-то там, в весенней серебристой полумгле, за теплеющими дымчатыми кавказскими холмами, обещавшими что-то хорошее, что-то непременно хорошее.

В зеленой тине у самого берега бултыхалась дохлая корова, страшно таращила черные глазницы, скалила желтые зубы. От воды живот вздулся шаром. Георгий ухмыльнулся — будет бурдюк: ей отрежут голову и хвост, снимут острым ножом шкуру, вымажут битумом шерсть, высушат и вывернут внутрь, крепко-накрепко перевяжут ноги, наполнят вином и утащат в духан. Вечером туда придет карачохели, мужик в черной чехе, и потребует вина — одно копыто развяжут и нальют ему полную чашу. Кровь становилась вином. Таков был Кавказ. Красота его была жестокой. Смерть шла рука об руку с жизнью. Райские птицы замерзали в снегу. Люди гибли в горах — чем ближе к небу, тем страшнее смерть. В прохладной речной бирюзе гнили туши и обращались в раздутые бурдюки. Кровь превращалась в вино. Анна его попробовала — оно было терпким, кислым, сильно отдавало нефтью. Напиток богов пах черным подземельем.

Из Мцхеты выехали в три часа дня. Потом остановились — разломался жестяной подбой колеса. Потом снова остановились — отвалилось колесо. Кое-как его подбили, поставили обратно. Кибитка со скрипом захромала по тряской дороге и в пять часов окончательно и звонко развалилась. Анна оставила Георгия с почтовыми мальчишками разбираться с повозками и багажом, взяла телегу и поехала с Энн в Тифлис.

Глава 8. Тифлис. 12 апреля — 12 мая 1840 года

Их отель, облупившийся домик с резным кружавчатым балконом, стоял на Эриванской площади в вечном почтительном поклоне перед казенными строениями: в одном была военная контора, в другом — полицейский участок, в третьем — канцелярия губернатора. Народ называл площадь Штабной. Здесь отдыхали душою бюрократы, приговоренные к сидению на Кавказе. Они находили это место чудесным. Но путешественники его не любили, считали самым скучным и безликим во всем Тифлисе. Анне, впрочем, понравились и площадь, и канцелярские строения, и гостиница, пусть обтрепанная, но стоившая недорого. И располагалась она удачно — между старым городом и особняками знати.

Заселили их быстро. Номера выдали средние, но уютные. Пока Энн возилась с багажом, Анна нетерпеливо раскидала вещи, вышла в крохотный салон, распахнула окно и только отсюда увидела всю Эриванскую площадь. Она и верно была чужой этому крикливому пестрому городку — утлая, пыльно-желтая, облепленная домами-бюрократами в треуголках фронтонов и белых лосинах колонн. Но жизнь здесь кипела самая настоящая, колоритная. Крестьяне в черных рубахах проворно бегали с пустыми арбами. Бледно-серые волоокие буйволы с изящными рогами в форме ассирийской лиры тяжело тащили подводы с тюками. Молодые грузинские офицеры, в чохах с тонкими девичьими талиями и жирных папахах, проносились на серебристых жеребцах — словно рассекали площадь кинжалами. Громыхали, сильно раскачиваясь, дрожки — в них, в тумане темных дышащих шелков, Анна разглядела трех испуганных восточных дев, чьих-то невест на выданье: они сидели, смешно выпучив глаза, крепко обнявшись, — боялись выпасть из дрожек.

У самого входа в полицию застыло темно-коричневое мохнатое облако — стадо верблюдов. Каждый с пестрым переметным мешком на горбе и колокольчиком под носом. Вот выбежал старый погонщик в малиновом халате — сунул за пазуху какую-то бумагу, недовольно прикрикнул на стадо, и оно, тяжело вздохнув, поднялось и задвигалось мохнатой тучей за решительным быстроногим хозяином. Тут и там поднимали ногу шелудивые псы. Плелись к рынку согбенные под войлочными горами баулов лавочники. Чиновник в фуражке и тусклых эполетах отчитывал какого-то растерянного крестьянина. Бегали, визжа, оборванные чумазые дети. Мальчик-бичо в шелковой темной блузе, придерживая наборный ремешок, несся со шляпной коробкой, перехваченной пышной лентой. Где-то блеяли овцы и дрожали колокольчики. Из синеющей дымки предвечерних вершин рокотал грозный глас, обращавшийся к Богу, милостивому и милосердному, и покорные ему торговцы безмолвно расстилали на пыльной площади свои саджада, коврики для молитв.

Анна с трудом закрыла рассохшееся окно, села за стол, обмакнула перо в чернильницу и написала в дневнике: «Красивый, необычный город, кажется довольно восточным».

Потом начались дожди. Они шли утром, днем, вечером и ночью, без перерыва, два дня подряд. Тифлис поплыл — вместе со старыми ветками и прошлогодней листвой, навозом, рваными газетами, обертками папирос, овощной гнилью, обглоданными костями, безногой детской лошадкой, забытыми у ворот деревянными башмаками — вместе с надеждами Анны на уютную прогулку.