Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 53)

Подруги поднялись по тропинке выше — на заснеженное каменное плато, откуда в хорошую погоду открывался вид на башню Гергети и церковь Святой Троицы времен царицы Тамар. Было тихо. Где-то внизу шелестел присмиревший Терек. Горы спали, и в такт их дыханию медленно плыли, от вершины к вершине, туманные легкие облака, счастливые сны Кавказа.

Анна ждала, щелкала крышкой часов — к полудню туман разойдется, они увидят храм. И облака расступились строго по расписанию. Солнце выглянуло. Вытянулись дремотные изумрудные тени. Вдали, на крутом холме у снежного нежно-голубого Казбека, замаячили два черных силуэта — церкви Святой Троицы и колокольни.

Энн открыла альбом, зашуршала карандашом. Она спешила — кавказская природа капризна, иллюминация скоро закончится. Анна поднялась выше и в блаженном одиночестве наслаждалась дивными, торжественными, печальными минутами абсолютной, совершенной вселенской красоты. Кругом — сизые, синие горы в быстрых тенях облаков, в золотистых бликах нездешнего солнца — суровые, мудрые, тихие, изрезанные каменными морщинами, бесконечными ломаными линиями своей заоблачной, вечной жизни. Как среди них было хорошо, как покойно и тихо.

Энн стояла ниже. Она все еще рисовала — маленькая, хрупкая, беззащитная среди царственных, чужих ей вершин. Анне вдруг стало ее жалко до слез, эту милую, очаровательную, впечатлительную, терпеливую женщину, миниатюрную, трогательную, похожую на послушного, никем не любимого ребенка. Но был ли смысл в любви? Что вообще такое любовь? Наверное, ничто — фикция, фрикция, бесполезные действия, пошлый хаос, мельтешение блеющих людских стад у подножия вечного одиночества. Теперь Анне казалось, что и она была презренной слепой овцой — отдавалась страстям, примитивным инстинктам, похоти. К чему все это было — эти Элизы, Луизы, Марии, Марианы, Софьи. Ей уже пятьдесят. Она стареет, дурнеет. Она никому не нужна. Мариана — призрак. Княгиня Радзивилл — призрак. Она влюблялась в призраков. Они появлялись и исчезали, как неверные, губительные зеленовато-серые туманы. Настоящими были только горы — грубые, безразличные, беспощадные — как жизнь. И посреди этой жизни, словно эта церковь и звонница, стояли они, Анна и Энн, трагично одинокие, вместе, но врозь. Между ними всегда было расстояние. Впрочем, быть может, именно в этом расстоянии сокрыта божественная гармония с ее глубокой печалью и неизъяснимой, неразгаданной певучей меланхолией, столь созвучной хрупкой, беззащитной фигурке Энн? Анне вдруг так захотелось подойти к ней, крепко прижать, не отпускать. Но она заглушила подступавшие слезы, тяжело вздохнула и осталась упрямо стоять там, где была, — одна, на вершине, на вечном, неразрешимом, фатальном расстоянии от той, которую она любила, возможно.

Монастырь Тамары

Энн закончила рисунок. Солнце потухло. Церковь исчезла в облаках. Они вернулись в гостиницу. Анна ничего не сказала подруге. И не обняла. И даже не призналась, что прошлой ночью снова позорно «несла крест, думая о Мариане». С этим инстинктом Листер пока не могла совладать.

Из Казбеги выехали в два часа дня. Энн снова клевала носом над какой-то глупой книжкой. Анна, распахнув дверь кибитки, ловила на карандаш живописные виды и считала деревни: «15:10 — первое село, справа; 15:25 — вторая деревенька, выше, на скале; 15:33 — третья, и за ней четвертая…» Всего 16 селений. На третьем мосту от Казбека Анна заприметила четырех осетинок — в черных закрытых платьях и белых вуалях, отброшенных на затылок. Они о чем-то спорили, каркали, размахивали руками, но, завидев кибитку, затихли, набросили вуали, закусив зубами их кончики. Постояли, помолчали. Когда повозка удалилась, вновь принялись каркать и спорить.

«В 17:17 въехали в Коби и остановились у крашеного желтого дома нашей станционной гостиницы. Несколько таких домов и осетинские сакли — вот и весь Коби. Крепости нет. Около саклей живут несколько казаков в лачугах с плоскими крышами. Энн рисовала. Я осмотрела пару саклей — они хуже, чем в Казбеги. Здесь живут около 20 или 30 семей. У въезда в село стоит маленькая белая церквушка».

От Коби начиналась дорога на Крестовый перевал, самую высокую и трудную часть пути. В шесть утра приготовились к отъезду — сани с багажом, за ними Энн и Анна в одной кибитке и прислуга в другой. Им назначили в проводники офицера и целых семнадцать казаков — в горах все еще лежал снег, недавно сошла лавина, и повозки, возможно, придется тащить волоком или переносить на руках. По дороге на пару минут остановились — офицер побежал к странной бело-рыжей залысине у подножия горы — лечебному травертиновому источнику. Анна осторожно глотнула из предложенной фляжки: «На вкус вода железистая и кислая. Мне сказали, что здесь ее считают столь же опьяняющей, как донское шампанское, — трех стаканов воды будет вполне достаточно, чтобы захмелеть». Но Энн было бы достаточно и одного, чтобы забыться, не видеть этих страшных тяжелых туманов и свирепых вершин, гудевших ветрами, рокотавших снежными лавинами.

Они поднимались по узкой скользкой дороге, между горами и пропастью. Лошади еле тянули, ямщики орали, проводники изо всех сил толкали повозки. Снег становился все глубже. Пришлось выйти из кибиток и брести пешком. Солнце скрылось. Ветер усилился, пронимал до самых костей, ослеплял, обсыпал колким ледяным крошевом. Чуть в сторону — и провалишься по колено в снег. Анна ерзала альпенштоком, выстукивала путь вперед, держа за руку закутанную в меха готовую расплакаться Энн. Все выше и выше. И ничего вокруг — ни лачуг, ни башен, ни реки. Лишь камни, снег и сиплые крики проводников. Листер чувствовала неприятное морозное покалывание в пальцах и ноющую усталость, как тогда, в Пиренеях, когда она шаг за шагом медленно двигалась к своей капризной красавице, Потерянной горе. Теперь Пиренеи казались картинкой с конфетной коробки леди де Ротзей. Кавказская природа была жестче, злее, честнее. Здесь шла настоящая война — люди люто бились с природой.

Крестовый перевал

В девять утра почти вслепую, обессиленные, дотащились до вершины. И погода снова переменилась. Ветер неожиданно стих. Показалось солнце. Сизые туманы, словно змеи, притаились у подножия гор, шипели, извивались кольцами. Слева от дороги Анна увидела крест с надписью, гласившей, что его поставили в 1824 году на самой высокой точке. Он дал название всему перевалу.

После краткого отдыха Энн и Анна залезли в ледяную кибитку и двинулись к Гуд-горе по каменистой тропе. Весной ее заметали снега. Проводники как могли ее расчищали, но идти по ней можно было только друг за другом, затылок в затылок. Боязливые дамы обычно оставались в повозках, и проводники их перетаскивали на руках, ухватившись за цепи и канаты, обмотанные вокруг колес. Иногда случались снежные обвалы, лошади, повозки с пассажирами срывались в пропасть.

Судьба и погода к англичанкам благоволили. Стоял мертвый штиль, но мороз был лютый. Там, где тропа сильно сузилась, они, повинуясь команде офицера, вышли из кибитки и собранно, терпеливо и осторожно, без паники и плача, засеменили вперед. По пути у повозки сломалось колесо, но что такое колесо в сравнении с разбитыми телегами, изорванными баулами и падшими клячами, примерзшими ко дну страшной пропасти. «Это самая скверная часть пути. Узкая дорога вдоль отвесной скалы и обрыва в 300 или 400 футов. Внизу — речка Арагви. Она вьется словно серебряная нить и течет в Тифлис».

Дальше идти стало легче. Дорога расширилась. Они прибавили шаг — хотелось быстрее пройти гиблое место. Справа, в сугробе, Анна заметила пестрое пятнышко. Подошла, наклонилась поднять — это была крохотная овсянка, с желтым хохолком, красной грудкой и золотисто-коричневыми подпалинами, необычно яркая среди этого мертвого белого небытия, будто апрельский блик, случайно оброненный рассеянным солнцем. Птичка беспомощно трепетала крыльями, открывала клюв, часто дышала — она умирала. Еще одна жертва жестокого Кавказа. Анна аккуратно положила ее в сугроб. И после долго думала о ней — несчастной, хрупкой желтой овсянке, сбившейся с пути, обессилевшей и одиноко умиравшей в снегу.

Вышло солнце, и сразу потеплело. Они наконец спускались в долину — к селу Кайшаури. Здесь начиналась Грузия, диковатая, диковинная, пестрая, изумрудно-зеленая, по-восточному умиротворенная, расслабленная — настоящий подарок после изматывающих дней на перевале. «Сакли здесь не такие, как в Казбеги. Там — из скучного серого камня, с дырой для дымохода. А здесь — с плоскими, покрытыми гравием крышами, но вместо дымохода — просторные сквозные галереи на деревянных столбах-опорах, с одной, а иногда и с трех сторон. И дома здесь тоже иные, чаще двухэтажные, высокие, с галереями на втором этаже. Горы до самой вершины покрыты здесь лесом. Люди всюду работают — пашут землю».

Вид Мцхеты. Рисунок Бланшара. 1861 г.

В Кайшаури они не встретили ни одного бедняка. Столкнулись только с поляком, пьяницей и пройдохой, разжалованным за какой-то проступок. Он служил смотрителем на почте, бессовестно побирался, шантажировал, зло требовал дать ему «пур буар», «на выпивку». «Клянчил у меня деньги. Я отказала. Пригрозила жалобой начальству. Эти польские станционные смотрители и почтальоны — ужасные существа».