Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 46)

На обратном пути, сидя в кибитке, Анна быстро строчила заметки, боялась растерять по дороге вкусные детали, цифры, лепестки монашеских облачений. Второй свободной рукой она нежно грела подмерзшие пальцы милой монгольской улыбчивой спутницы, поглядывала на нее украдкой и слегка прижималась плечом.

Князь встретил их на пороге особняка. Прошли в гостиную — отогреваться чаем, разговорами и монгольским аперитивом — водкой на кислом молоке: «Водка называется arrzha [архи], ее подали в ликерных бокалах. Ее можно назвать молочным спиртом. На вкус очень напомнила мне хороший [французский ликер] Нойо. Делают ее напополам — из коровьего и кобыльего молока, немного подкисшего — молоко оставляют на четыре дня бродить, затем перегоняют один раз, и получается обычная arrzha, которая все еще сохраняет молочный привкус. Когда ее перегоняют три раза и добавляют миндаль, тогда напиток очень напоминает ликер Нойо. Кумыс, напиток из молока, называют здесь tchez-gan».

Листер сказала, что видела в округе табуны верблюдов и лошадей и, значит, хозяйство в имении процветает. Серебджаб подхватил — слава богам, оно год от года богатеет, приплод растет, в его личных табунах больше тысячи голов, у кочевников — уже около десяти тысяч. Калмыки — прирожденные фермеры. От продажи скота, шерсти, кож и сала получают большой доход. Занимаются земледелием, и тоже успешно. Выращивают все: зерновые, горчицу, картофель, морковь, огурцы, капусту, дыни, арбузы, табак. Холят свои виноградники и делают хорошие вина.

Сам князь был известный гурман. Баловал себя и гостей изысканными блюдами, в которых галльское изящество сочеталось с русской придворной пышностью. Их приготовлял для Тюменя искусный петербургский повар с парижской выучкой: «Обед начался с Eesh-Kessen (похожей на русскую шинкованную красную капусту) и блюда с кусками баранины, выложенными на листьях салата, как это делают в Сарепте. Все очень вкусно. Потом подали фаршированный бифштекс по-русски с густой подливой. Потом котлеты из скумбрии, хорошо приготовленные. Потом блины, свернутые в небольшие трубочки (два дюйма в длину и два дюйма в диаметре). Но мне они показались слишком жесткими и недостаточно горячими. Потом принесли консервированные апельсины, резанные кусками, и белую смородину. От медока и прочих французских вин я отказалась и выпила бокал вина, сделанного в этом году из винограда, растущего в его собственном саду (отсюда около четырех верст). Довольно бледное, странного вкуса, но не скажу, что дурное. Вода превосходная. Потом нас угощали десертом из персидского миндаля двух сортов. Потом подали кофе, столь же превосходный, как и тот, что пили утром. Потом был чай — выпили две чашки, великолепный, лучший чай, который я пробовала в России…»

После обеда, соблюдая этикет, Листер наговорила комплиментов хозяину, его родственницам, повару и всем вообще насельникам этого необычного места. Тюмень ответил ценным подарком: «Преподнес мне словарь монгольского языка, изданный в Казани в 1835 году, и написал на титульной странице свое полное имя». И между прочим пообещал достать меховую четырехугольную шапку, как у его свояченицы. Затем слуги вынесли тяжелый, в узорчатом кожаном переплете альбом, в который князь собирал автографы именитых гостей. Попросил мадам Листер расписаться. Не склонная к сантиментам и пустяковым выморочным рифмам, она ограничилась пространной благодарностью, расцвеченной сложными титулами: «Мадам Листер из Шибден-холла, что в графстве Йорк в Англии, и мадмуазель Уокер из Клифф-Хилла выражают сердечную благодарность месье князю Серебджабу де Тюмень, князю-правителю калмыков, за оказанное гостеприимство и добросердечие. Они желают ему и всему его семейству благополучия и процветания. Вторник, 11 марта (по новому стилю) 1840 года».

Расцеловались по-русски с хозяином, с его дамами и погрузились в почтовый возок. На козлы рядом с ямщиком уселся очень важный колоритный казак из войска Тюменя, весь в медалях и галунах, — с ним, сказал князь, они долетят. Ворота имения распахнулись, казак свистнул плеткой — и полетели. Через вьюгу, через поля, по Волге, над Волгой. Казак нахлестывал лошадей, истошно орал, возница кричал за компанию, передразнивал грозного воина. Анна высунулась из возка, поддержала мужской хор фальцетом. И все смеялись. И летели по фиолетовому небу. И звонкий морозный месяц улыбался стеснительной белозубой улыбкой безмолвной монгольской принцессы. И ночь вспыхивала искрами ее любопытных, озорных темных глаз и заглядывала в окна кибитки.

Через час они были в куцых обтрепанных гостиничных номерах Сероглазовки. Горячий калмыцкий чай с молоком разогрел кровь, унял подступавшую тоску. Скоро Астрахань, а дальше — заветный Кавказ.

«Тоска, тоска, тоска-а-а», — метель насвистывала, срывалась на плач, в ее пустынном стонущем пении Анна расслышала жалостливое хныканье несчастного одинокого почтмейстера. Ей ужасно хотелось спать — от усталости, мороза, пронимавшего до самых костей, от серого тоскливого удушливого небытия, в которое они погружались, как только проезжали шлагбаум, черно-белую границу между городом и небытием.

Жизни словно не было. Она будто спала где-то глубоко, под недвижными вечными льдами. Спала Волга. Спали оба ее холмистых берега, укутанные дырявыми старушечьими платками, кое-как связанными вьюгой из снега, песка и жухлой подножной соломы. Спали деревья, спали птицы на них. И те куржавые рыбаки в истерзанных овчинных тулупах, которых они увидели посреди мертвой белой реки, тоже дремали, мотаясь вперед и назад, вперед и назад в ритме мрачного, тяжелого, вечного своего сна. Лиц не было — их скрывали обросшие сосулями бороды и воротники, рук не было — невод тащили звериные лапы, облепленные грубой шерстью. Вперед и назад, вперед и назад, днями, веками, бездумно, беззвучно бурая мохнатая масса тянула из проруби, словно из адовых недр, бесконечные черные сети. Наивная мисс Уокер перекрестилась на этот дьявольский мираж. Но бодрый Николай, их возница, сохранявший трезвость ума даже в стужу, засмеялся, довольно потер руки и, бросив англичанкам: «Знатная рыба сейчас будет», — устремился к молчаливо шатавшимся рыбакам. Листер поплелась следом.

Невод все не кончался. И рыбаки, не просыпаясь, в том же неспешном ладном ритме тянули и тянули его из проруби, из темной, тяжелой, как ртуть, воды. Листер подошла ближе, присела у мокрых, трепетавших серебром сетей. Сотня, нет, пожалуй, две сотни рыб — и она прикинула размеры лохани для улова: «Двух кубических ярдов вполне бы хватило, и, значит, короб должен быть два ярда длиной, один ярд шириной и один ярд глубиной».

Расчеты ее немного взбодрили. Улов был и правда хорош: «Семга, отличная — каждая потянет на 20 фунтов, 1 фунт = 80 копеек, а в Москве они продают ее по 2 рубля за фунт. Макрель — по размерам такая же, как скумбрия. Каждая будет весить около 15 фунтов. Георгий купил нам одну макрель весом 10 фунтов, 1 фунт отдают здесь по 15 копеек. Мы купили семгу, макрель и леща».

Вечером добрались до Астрахани. По грязным разбитым улицам гуляли метели, всхлипывали редкие фонари, надсадно скрипели ворота, гулко хлопали ставни заброшенных хат. И ни души. Смиренные души сидели по домам и развлекали себя как могли. Русский люд беспробудно пил — от скуки и безделья. Торговцы с Востока пять раз на дню читали молитвы и «кейфовали» — курили какое-то зелье, утешались гаремом. Светское общество разгоняло тоску обедами, визитами, музыкальными вечерами и déjeuner dansant. Путешественники времен Листер в один голос твердили: в первых домах здесь — Париж, на улицах — пустошь и мрак.

Но были в Астрахани и прелестные во всякий сезон архитектурные диковинки. Среди них — мечеть Ак-мешит. Ее посмотрели первой. Анне она показалась огромной. Московская в сравнении с ней была игрушкой, казанская — скромной часовней. «Большая, красивая, просторная, лучше и краше всех тех, что мы видели». Ее считали самой старой в Астрахани, хотя построили всего 30 лет назад — в 1810 году, на месте обветшавшей деревянной. По стилю — совсем не мечеть: квадратная, неоклассическая, с пилястрами и полукруглыми окнами, светло-серого оттенка николаевской шинели и петербургского неба. Пухлый минарет был похож на православную звонницу — ни толики восточного изящества, ни арабских узоров, ни бухарских изразцов, хотя соорудили храм на деньги купца Измайлова, выходца из баснословной Бухары. «Зашли внутрь — за притвором открывается неф. Красивая кафедра — небольшая лестница, как обычно ведущая на маленький балкончик, где стоит и откуда вещает священник. Маленькая абсида. Обходная галерея очень низкая, вполовину высоты нефа».

Персидская мечеть в Астрахани. Фотография конца XIX в.

Анна знала из книг, что в Астрахани жили монгольские буддисты и настоящие персидские зороастрийцы. Пошли их искать. На Индийской улице в глубине двора отыскали кумирню — единственный в России индуистский храм. В спящий занесенный снегом город стоило приехать хотя бы ради нее — этой незатейливой каменной шкатулки с позолоченными фигурками богов, священными костяшками и чайными пиалами с водой из священного Ганга: «Храм устроен в небольшой комнате. Когда мы зашли, там находились двое — брахман-священник и купец. Первый совсем непохож на индуса, купец, наоборот, имеет все черты этой нации, очень красив, приехал сюда из Панджаба. В городе осталось всего пять или шесть индуистов, остальные умерли или уехали. Недавно умер еще один — его тело было предано огню, согласно обычаю их веры. В храме в небольшой квадратной коробке расставлены фигурки богов, в основном из меди — всего двадцать одна, и почти все обернуты в ткани, все, кроме богов других религий — как, например, фигурка Анубиса. Нам позволили их осмотреть, но не разрешили трогать. Там же лежали какие-то священные камни, а также черный булыжник из реки Ганг, напомнивший мне голову медведя. Некоторые фигурки богов имели по несколько рук и были похожи на те, которые я видела в храме князя Тюменя. Началась служба. Слова молитвы были нам, конечно, непонятны — брахман черпал священную воду из серебряного блюда и разбрызгивал ее маленькой серебряной ложкой, похожей на чайную, — воду прикладывали ко лбу и пили. Из разговора с купцом я поняла, что вода происходит из Ганга, но, когда ее нет, они черпают воду из Волги. После службы нам подарили превосходные яблоки и какую-то сладость из белого сахара».