Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 23)

Потом снова шайка воды, погорячее. И кульминация — березовый веник: «Господи, как же меня пропарили, слов нет».

Анна вместе с Паниной отходила от пытки в третьем зале — дежурно-уютном, бордельно-игривом. Посидели в мягких креслах, выпили горячего чая. Листер не могла произнести ни слова — ее разморило, голова гудела, перед глазами раскачивались бедра, волнующие груди, волнистые пряди волос взмыленной красной улыбчивой «женщины», и неприятно свистели березовые прутья. Панина что-то рассказывала, должно быть смешное. Но Анна ничего не слышала. И едва помнила, как ее расчесала и одела служанка Гротца и как они доехали до дома. Она заснула сразу, мертвецким мужицким сном.

Добрым приятелем Панина был умница-ученый Григорий Фишер. Подругой Александры Паниной была Настасья Окулова, великая щеголиха и тряпичница. Люди настолько разные, что сложно было их представить за одним обеденным столом. Но сиживали, обедали, играли в карты и чувствовали себя уютно и легко благодаря остротам графа и добросердечию его супруги.

Григорий Иванович Фишер фон Вальдгейм, прирожденный ботаник, очень любил цветы — даже слышал их голоса. И сам был немного похож на растение — длинный, тонкий, бледный, тихий, с оливковыми глазами, мшистыми бакенбардами, легкой облачностью одуванчиковых волос над покатой прогалиной лба. Григорий Иванович был тактичен и стеснителен. В большом свете страшно тушевался. Рассказывать истории не умел и даже за кафедрой в Медико-хирургической академии, перед зеленым роем безобидно жужжащих студентов, нервничал, заикался, путал латинские слова. Много лучше у Григория Ивановича получалось состоять, составлять и собирать. Он состоял в десятках обществ, редакций, университетов и академий. Составлял гербарии, учебные пособия, таблицы ископаемых, списки редких видов растений. И собирал пышные коллекции всего, что растет, ползает и стрекочет, чем богаты бездонные недра древней планеты: минералов, драгоценных камней, самородков, корней ископаемых деревьев, клыков ихтиозавров, бивней мамонтов и скудных окаменелостей вечно голодных неандертальцев. Был тут и ярмарочный курьез — пыль лунных кратеров, подозрительно похожая на муку.

Портрет Г. Фишера. П. Ф. Э. Жиро, 1820-е

«Необычайно умный и приятный человек» профессор Фишер часто навещал Листер и Уокер, обычно утром или около полудня — пил с ними чай, угощался тощим печеньем, расплачиваясь вкусными историями и своими брошюрами. «Он подарил мне несколько интересных минералов, принес и надписал четыре книжицы. И рассказал много любопытного о компании Наполеона. К примеру, как в 1812 году русские соорудили и подняли воздушный шар, якобы чтобы следить за перемещением французов, а на самом деле для того, чтобы сбросить с него зажигательные ракеты, — кажется, русские подожгли собственный город!»

Ученый не был светским львом, не слишком тонко разбирался в нюансах этикета. Но, узнав, что Анна, подобно ему, горит благородным пламенем науки и к тому же, как он, была ученицей Жоржа Кювье, прославленного натуралиста и анатома, решился пригласить британок в гости. Листер была польщена — она предвкушала симпатичный обед и вкуснейшие ученые разговоры. Приехали в три. Григорий Иванович представил семейство — бледную жену и выводок бесцветных дочек, сделавших поочередно вежливый немецкий книксен. И сразу же утащил Анну к себе, в кабинет, в ученую нору, оставив мисс Уокер под присмотром своей ласковой супруги.

Кабинет уважаемого Григория Ивановича был выдержан в лучших профессорских традициях. Серьезный, дубовый, крепкий, как ум хозяина, обсыпанный благородной седой пылью. Повсюду валялись раскрытые книги, даже на ковре, словно тяжелые прожорливые бабочки на пестром турецком лугу. По стенам — забавные картинки из жизни дикой природы: осклабившиеся дикие коты, проказливые стрекозы, какие-то мадагаскарские кровопийцы в панцирях, а меж ними, опасной энтомологической шуткой, — портрет усастого Николая I в кирасе. В двух самых темных углах кабинета мерцали осторожные паутины. И было сложно понять, профессорская это неаккуратность или они повешены здесь намеренно, в сугубо научных целях.

Улыбаясь, потирая от удовольствия руки, Фишер подошел к дородному шкафу, подумал секунду и вытащил из середины, из самого брюха, ящик с остекленными рамами. В них дрожали бабочки. Потом оттуда же полезли засушенные богомолы, цикады, палочники, скарабееи и тараканы неприлично огромных даже для России размеров.

О бабочках Фишер рассказывал вдохновенно, распахнув глаза, широко раскрывая рот, взмахивая костлявыми желтыми пальцами, будто остовами крыльев. Говоря о жуках, надувал щеки — казалось, толковал о русских бюрократах. О своих любимцах, нежно-зеленых богомолах и грациозных палочниках, профессор говорил с округлой медовой нежностью: он задерживал дыхание, прищуривался, нос его сказочным образом удлинялся, губы вытягивались трубочкой — в этот момент он походил на диковинное насекомое, сосущее незримый нектар.

Требовательный резкий звонок из столовой пробудил профессора — он испуганно оглянулся. Вспомнил, что их ждут гости, семья, обед. Они выбрались с Анной из ученой норы и переползли в столовую. Фишер бегло, бурча под нос, представил гостей — казалось, люди его почти не интересовали. За столом сидели господин Хайман, польский доктор, его двоюродный брат, профессор химии в университете, и еще какие-то ученые мужи, имена которых Анна не разобрала.

Доктор Хайман был самым ярким в бедной коллекции фишеровских гостей. Он знал всё и даже цены на модные товары и русские меха. «Этот маленький, умный, черноглазый господин сказал, что меха и индийские кашмирские шали дешевле в Париже, однако все же русские сибирские меха выгоднее покупать в России. Самые лучшие соболя — с Камчатки. Они дороги, но никакие другие с ними не сравнятся. Американские соболя гораздо хуже качеством. Но мех русского голубого песца в два раза дороже самого лучшего соболя. Накидка из соболиного меха среднего качества стоит здесь примерно 3 тысячи рублей, такая же, но лучшего качества — около 10 тысяч. Выгоднее всего покупать меха в Санкт-Петербурге. Хайман посоветовал зайти в императорский кабинет Аничкова дворца — там часто проводят аукционы мехов, полученных в казну в качестве налогов. Там они лучшие — и потому на эти торги съезжаются самые важные купцы. Сам доктор приобрел в октябре отличный мех, но сказал, что аукционы устраивают обычно в сентябре. Это нужно уточнить. Хайман также заметил, что русские торговцы местным дамам всегда завышают цены, потому что дамы, в отличие от господ, любят торговаться».

Каждый раз, когда Энн и Анна приходили в гости к профессору, он угощал их доброй порцией музыки собственного сочинения. Писал тяжеловатые тевтонские оратории в стиле Генделя и Баха, но вдохновлялся не Писанием, а любовными одами Горация. И даже обещал гостьям достать партитуры нескольких своих произведений.

Обеды в его доме отличались зоологической изысканностью. Меню профессор составлял сам. На стол попадали виды, отлично ему знакомые, кое-кто даже бултыхался в спиртовых бутылях в его кабинете. Он не отказывал себе в удовольствии и появление каждого блюда сопровождал короткими научными замечаниями о местах обитания, форме плавников, причудливых сплетениях сухожилий, морфологическом строении костреца. Когда прислуга вынесла кровяные колбасы, сообщил точную длину кишечника свиноматки среднего возраста. «Мы ели стальными вилками, но нам не подали бокалов для воды… Я, конечно, сделала вид, что ничего не заметила, и не сказала ни слова, но воистину — ученые хороши только в своих рабочих кабинетах, когда они хвастаются своими коллекциями». Неприятный осадок усугубило фальшивое послеобеденное пение профессорской супруги.

Листер попросила Фишера, знавшего всех русских ученых, о рекомендательных письмах. Одно он адресовал своему доброму другу, господину Эрдману в Казань. Другое — Христиану Стевену, директору Ботанического сада в Крыму. О Черноморье Анна пока только мечтала, но решила заблаговременно запастись нужными бумагами.

В отличие от своего супруга, графиня Панина не любила пресных ученых разговоров. Она, конечно, почитывала книги, знавала великих профессоров, но говорить предпочитала о делах земных. Ее близкая подруга Настасья Окулова была ей под стать — веселая, живая, озорная, пикантно округлая, знаток скабрезных анекдотов. Вечерами они, звонко смеясь, лихо резались в карты. За этим занятием Листер застала Окулову у Паниных. Они быстро подружились.

Окулова была родовитой, начитанной и с Пушкиным на дружеской ноге. Происходила из семьи Нащокиных. Ее отец, Воин Васильевич, крестник самой императрицы Елизаветы, участвовал в русско-турецких войнах, дослужился до генерал-лейтенанта. Павел, любимый младший брат, вращался в поэтических кругах, собирал искусство и анекдоты, бесконечно влюблялся, бесконечно делал долги, дружил с Пушкиным и хлебосольно принимал его у себя на московской квартире. Павел стал крестным отцом старшего сына поэта, а поэт — крестным его дочери. Позже Александр Сергеевич принялся за литературную редактуру чудных записок своего друга, но закончить их не успел. Они вышли уже после его кончины, в 1841 году.