Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 17)

Листер, щепетильная в вопросе чинов, понимала, с кем имеет дело, и хорошо подготовилась — даже перелистала на всякий случай свежий список членов Английского клуба.

В шесть вечера 18 октября они с Энн только сели за аппетитную баранью ногу, вбежала миссис Говард — тяжело дышит, глаза навыкате: «Вас просит лично губернатор, сами изволили прибыть». Анна резко встала, забыв о еде и об Энн, прихорошилась перед зеркалом и замаршировала вниз. Уокер обреченно засеменила следом.

Анна не сразу узнала привычный засиженный постояльцами салон на первом этаже. Портьеры опущены, повсюду зажженные свечи, вдоль стен, словно солдаты на параде, выстроились невесть откуда взявшиеся новенькие стулья — сияют свежим лаком, тянут спинки. В центре — одноногий генерал, круглый дубовый стол, покрытый парчовой скатертью с золотой бахромой (из личных запасов прижимистой Говард, решила Листер). В кресле, у стола, вполоборота ко входу, широко расставив ноги-тумбы, сидел князь, в военном сюртуке c жирными эполетами, но без орденов, лишь у расстегнутого ворота — белый эмалевый крестик. Сквозь овальные очки прицеливался к какой-то бумаге, кажется письму Кланрикарда, — то приближал ее, то отдалял. И отхлебывал чай из дымящейся чашки, которую только что принесла торопливая Говард. «Мадам Листер, enchantée». Голицын смахнул пружинные очки, грузно приподнялся. Он казался любезным и чуть высокомерным.

Поздоровались, присели. Анна с интересом разглядывала господина «всея Москва» — высокий, видный, осанистый, с породистым, портретным лицом, тонким носом и капризными губами истинного вельможи. Выбеленные сединой волосы аккуратно уложены, надо лбом — высокий локон, на висках — античные зачесы. Губернаторский пост князю, бесспорно, шел. Впечатление портили только тяжелые желтоватые веки и рыхлый сизый подбородок, свисавший с краев жесткого воротника, словно тесто с кадушки. Глаза его были темно-серые, живые и холодные, как весенний подтаявший лед. Анна почувствовала в них иронию — он смотрел на нее, резкую, неженственную, черную, и посмеивался про себя, по-мужски.

«Никогда бы не дала ему 70 лет. Выглядит моложе. Очень обходительный, учтивый, приятный человек. Превосходно говорит по-французски». Голицын говорил по-французски лучше, чем по-русски. Сделавшись губернатором, стал учить родную речь с нуля. Но она не давалась, и князь, потеряв терпение, бросил это занятие, при любой возможности переходил на язык галлов. На нем же составлял рескрипты, которые переводил на бюрократический русский целый штат толмачей.

«Изволю состоять в Английском клубе, люблю английские сады, люблю туманный Альбион», — но сказал это князь с таким великолепным, безупречным версальским акцентом, что Анна поняла: изысканные словеса о Британии лишь светская любезность ей. Его сердце принадлежало только Франции и Москве. Губернатор учтиво расспросил о путешествии, все ли было хорошо в дороге и как они здесь устроились. Вскользь поинтересовался дальнейшими планами. Угадав в его вопросе деликатно-подозрительный тон, Листер поспешила успокоить — сюда она приехала за новыми знаниями и жаждет общения с учеными: «Я сказала, что очень хочу увидеться с профессором Фишером, и он обещал сообщить ему обо мне. Князь выразил сожаление, что его супруга [Татьяна Васильевна Васильчикова] сейчас в Петербурге, но он непременно представит нас местному светскому обществу. Мы провели с моим князем приятный вечер в разговорах. Расстались в 7 часов».

Лишь простившись, Анна спохватилась: она забыла представить Энн. Князь, верно, принял ее за служанку-компаньонку. Как неловко получилось. И какой скандал ей закатила Уокер после, в номерах: «Она раскричалась на меня на обедом, я промолчала, не обратила внимания, и перед сном она снова раскричалась на меня. Бедняжка. От нее никакой поддержки — она помогает лишь тогда, когда вопрос касается денег».

Шестого ноября чрезвычайно важный слуга Голицына в ливрейной шинели с узким галуном доставил записку, накарябанную князем по-французски, — он выражал свое почтение и просил быть у него завтра, в 4 часа: «Я буду рад лично познакомить вас с дамами большого света, прошу не отказать и удостоить своим присутствием». Анна поспешила ответить: «Мадам Листер кланяется господину губернатору, благодарит за приглашение и непременно будет у него в указанное время».

По четвергам в особняке на Тверской Дмитрий Владимирович устраивал семейные посиделки — принимал родственников и кое-кого из близкого круга. Вкусно кормил, развлекал анекдотами, сатирическими стихами, статьями из либеральной прессы. Позволял себе приятные вольности и расстегнутый воротник вицмундира. Своим приглашением сделал «мадам Листер и ее племяннице» тонкий комплимент — возвел в ранг семейных друзей. Приехать им велел запросто — в визитных платьях, без прикрас, что было очень кстати: Энн и Анна еще не обзавелись подходящими нарядами.

Днем парикмахер уложил им волосы, подвил, слегка напомадил. К платьям подруги выбрали подходящие шляпки: «Я надела одну из моих прехорошеньких каскеток с двумя перьями марабу». Когда подъехали к особняку, оказалось, что уже половина пятого: часы Анны отставали на целых 25 минут. Но, к счастью, этого никто не заметил. Каждый был занят собой.

«[В гостиной] собралось всего четырнадцать человек — шесть дам и восемь кавалеров», — сосчитала Листер. Пройдя сквозь строй военных и штатских и дотронувшись до щеки каждого господина (так велел этикет), Энн и Анна дружески расцеловались с князем — он приложился к их ручкам, они чмокнули его в лоб. От прелестных дам и предвкушения обеда его лицо раскраснелось, глаза блестели. Дмитрий Владимирович выглядел бодрым и, пожалуй, чуть озорным — седой локон надо лбом петушьи хохлился.

Анна осмотрелась. Просторная раззолоченная гостиная была набита по-голицынски дородными предметами: коренастые русской работы диваны, широкие мягкие ампирные кресла с грифонами и лебедями, резные дубовые шкафы с книгами и фарфором, грузные бархатные портьеры с жирными золотыми кистями, портреты с пучеглазыми генералами в пухлых рамах. У окон накрыли пышный закусочный стол, но Анна, занятая великосветскими знакомствами, не успела оценить его тяжелые гастрономические прелести. Вначале Голицын представил ей свою крестницу, Софью Апраксину. Затем подвел к супругам Гудовичам. Мудреные фамилии остальных она не записала, запомнив лишь громкие титулы — трое князей и два графа. Затем любезный хозяин провел их по анфиладе: «Большие красивые апартаменты, гостиная и все прочие комнаты. Князь показал нам покои княгини, но они не освещены, так как супруга все еще в отъезде».

Как только вернулись в гостиную, двери распахнулись, вышел комично важный камердинер с белоснежной салфеткой, обернутой вокруг руки, и зычно объявил, что кушать подано. Гости разбились на пары — кавалеры вели дам. «К столу меня сопровождал князь… не помню, как его звали. Он сел от меня слева. А племянница Голицына — от меня справа, рядом с ней — Энн. Почти напротив меня сидела графиня Гудович, между какой-то княжеской парой». Скрупулезная, но себялюбивая Листер умолчала о том, что место, которое ей назначили за столом, было не первым и не главным. По традиции самых важных гостей хозяин сажал слева и справа от себя, а прочих — дальше, согласно их чину и происхождению. Анна сидела посередине, всего лишь слева от княжеской племянницы.

Столовая ей понравилась: «В центре потолка — огромная люстра. И по одной большой жирандоли в каждом углу столовой. На столе четыре стеклянных канделябра по семь свечей. Комната очень большая и красивая». Камерные обеды сервировали у Голицына по-русски — блюда выносили по очереди, одно за другим. Вначале подали суп с традиционными пирожками, потом несколько видов горячего, жаркое из свинины, гусей, каплунов, потом пироги, паштеты, сыры, маринады и десерт. Обедали чуть больше часа. И, насытившись, вернулись в салон — шуметь, смеяться, шутить. Через полчаса англичанки откланялись: «Мы уехали в 18:15 по моим часам, но они опаздывают, и, значит, было 18:40».

По заведенному обыкновению, когда гости просили хозяев дома их принять, они оставляли свои карточки и ожидали ответных писем. После вечера у губернатора Листер разослала визитки новым прелестным знакомицам и первой получила весточку от Екатерины Николаевны Гудович — та приглашала 11 ноября на ужин.

Ее супруг, граф Андрей Иванович, в прошлом был боевым генералом. После Заграничного похода русской армии 1813–1814 годов, получив отставку «за ранами», перешел на покойную кабинетную должность предводителя московского дворянства. Но старых военных привычек не оставил: щелкал каблуками, придерживал левой рукой шпагу-невидимку, орал на чиновников, как на солдат. Впрочем, с супругой был нежен. Они жили душа в душу. Гудовичи занимали половину особняка, выходившую на Брюсов переулок. В другой части, окнами на Тверскую, жил с семейством старший брат графа — Кирилл. Дом был таким огромным, что братья почти не виделись и, кажется, даже не вспоминали друг о друге.

Половина Андрея Ивановича славилась на всю Москву хлебосольством, русскими обедами и костюмированными вечерами, которые устраивала Екатерина Николаевна. В прежние времена считавшаяся первой московской красавицей, она и в свои благородные шестьдесят лет сохраняла приятные черты, интересовалась модами и очень любила переодеванья — то рядилась боярыней, в жирную шубу и шаль с повойником, то изукрашивала перьями диковинных птиц свои шляпы, превращая их в гнезда, лакеям велела выезжать в медвежьих киверах «бонапартэ», а кучерам сшила меховые тулупы по десять тысяч рублей. Словом, была настоящей московской гранд-дамой.