Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 13)

Мечеть на Татарской улице. 1883 г.

За несколько минут до полудня очень важный и очень сосредоточенный мулла в золотистом кафтане поднялся на стену мечети, приложил сухие костлявые пальцы к войлочной бороде и жалобным надтреснутым фальцетом, резко, словно резцом выводя в воздухе вязь замысловатой арабской мелодии, призвал правоверных к пятничной молитве. Вошли с верующими внутрь. «Небольшая комната, примерно 8×16 ярдов. Голая кирпичная стена, нет даже лепки, вообще ничего. Два красивых серебряных канделябра. Пять обрамленных окон с каждой из трех сторон вытянутого прямоугольного зала и по одному окну на стороне, где расположен михраб. Вход с западной стороны. Внутри две печи. На полу ковры. Но помощник муллы попросил, чтобы мы не говорили и не ступали на ковры, и любезно предложил нам сесть на какой-то деревянный ящик. Когда служба началась, мулла вошел в михраб. Он вставал, громко молился и потом садился на несколько минут, словно отдыхал. Потом вновь поднимался и читал молитвы… И верующие, сидевшие в четыре шеренги, наклонялись и падали ниц одновременно, как по военной команде. Потрясающее зрелище».

Когда выдавалась утренняя свободная минутка, Энн и Анна шли в англиканскую церковь в глубине Большого Чернышевского переулка. Неоклассический особнячок явно уступал петербургскому храму. Здесь все было скромно, по-домашнему — без этих, знаете ли, архитектурных причуд. Потому сюда так любила ходить миссис Говард, дама самых строгих правил.

Служил и управлял делами общины пастор Камидж, сын известного органиста, Мэттью Камиджа — старшего. Тот с юности хорошо пел, выучился музыке, стал капельмейстером Йоркского собора и между прочим научил тамошних музыкантов нотной грамоте. Мэттью-старший очень хотел, чтобы сын пошел по его стопам. Но он стал священником. Унаследовав от отца великолепный музыкальный слух, Мэттью-младший проповедовал, будто пел, управляя чистым, сочным голосом, словно многотембровым органом. Начинал почти шепотом — чтобы паства напряглась, вслушалась. Затем переключался на средние регистры, повествуя о житии святых и умело вплетая в рассказ происшествия из современной жизни, довольно пошлой. Переходя на темы страстей Христа и учеников его, он брал самые высокие ноты, раскрывал все регистры, смешивал все краски мира. Бывало, даже перебарщивал. Но фальшивил редко — в кармане жилета Камидж носил миниатюрный камертон, проверяя им точность нот, искренность мыслей и чистоту звуков исполняемой им божественной истины.

Паства ловила каждое его выверенное звучное слово. Даже дипломат Джеймс Бьюкенен, будущий президент США, приходил на воскресную службу специально, чтобы послушать музыкально одаренного пастора, и в письмах отзывался о нем самым приятным образом. Анна подружилась с преподобным и посвятила ему несколько страниц дневника. Пастор исповедовал ее, снабжал литературой, политической и безвредно научной, и много-много с ней беседовал — на темы духовные и невинно светские. Иногда жаловался: «Церковь здесь поддерживается средствами паствы и Русской компании. Но паства не увеличивается, и, более того, мистер Камидж боится, что количество прихожан будет сокращаться. Многие едут теперь в Петербург — но и там теперь торговать англичанам все сложнее, так как русские стали сами контролировать рынок. В Москве нет богача, который мог бы поддержать англиканскую церковь. Здесь нет даже английского доктора — был шотландец Кир, но он уехал на родину. И сейчас пастор занимается лишь тем, что выискивает средства на поддержание церкви».

В конце ноября англичанки забрели в армянский квартал, пробежались по лавкам, накупили всякой восточной всячины и заглянули в Крестовоздвиженскую церковь, построенную на деньги купцов Лазаревых по проекту именитого зодчего Юрия Фельтена. «Симпатичная и маленькая, похожа на греческие, но внутри нет закрытой от паствы алтарной части. Настоятель — красивый мужчина с большими темными глазами и седоватой бородой, хотя ему не дашь больше сорока лет. Он выходец из местечка Джисси или как-то так, недалеко от горы Арарат. Среди членов конгрегации — 40 известных армян. Служба проходит каждое воскресенье с 11 до 14 часов. Служат два священника. Алтарь красиво украшен небольшими серебряными предметами — крестами и т. д., немного в католическом стиле. Двери расписаны образами святых — в рост. На полу ковры. Все очень чисто. Фасады церкви тоже расписаны».

В январе, когда все церкви Первопрестольной были уже исхожены, Энн и Анна решили съездить в Троице-Сергиеву лавру. Письмом на имя настоятеля их обеспечила графиня Вера Панина. Собирались на три дня так, словно ехали на месяц. Взяли спальные матрасы и подушки, пузатый дорожный кофр с домашними вещами, платьями, халатами, чепцами, теплым нижним бельем и бельем постельным, корзину, набитую доверху провизией, столовые приборы, сундучок с чайными принадлежностями, спиртовку для разогревания еды, коробку с чернильницей и перьями, связку книг, альбом для рисования, два несессера, портманто с переменой одежды и «нашими капорами — черными атласными с розовой подкладкой, подбитыми ватой, — для путешествий и вечерними капорами для визитов, которые нам купила Панина. Мне сперва даже показалось тесно в кабинке нашей кибитки».

Погода стояла необычно теплая — всего четыре градуса ниже нуля. Но Анна и Энн боялись капризных русских морозов, которые имели дурное свойство «нагрянуть» и «ударить», в общем, застать врасплох. И потому они надели «chelats — казачьего типа накидки с рукавами из дубленой овчины».

Выехали в 12:30 дня. Около трех миновали село Пушкино. Анна нетерпеливо открывала окно и всматривалась — так хотелось увидеть хоть что-то, пролесок, горелые избы, стаю волков. Но ничего, только снег да снег и скупая туманно-бледная линия горизонта, сливавшаяся с холодным тускло-серым подтаявшим небом.

Мысли виляли, прыгали, повторяя нервный бег тряской кибитки. Сначала Анна красиво думала о высоком — о России, ее достоинствах и бедах. Сочинила максиму в духе Гоголя: «Этой стране нужны хорошие дороги и умные судьи». Потом перескочила на путешествия, вспомнила почему-то свою безропотную французскую горничную Южени — бедняжка никогда не плавала на пароходе, боялась воды, страшно мучилась морской болезнью, когда они пересекали Ламанш, держа курс на Англию; вспомнила, как они потом сидели в муторной душной почтовой карете, считая минуты до Йорка… Русские тоже любили путешествия, но, несмотря на здешние необъятные просторы, странствовали ничтожно мало. И Анна решила, что «мужчины в России путешествуют лишь потому, что так надо, а дамы лишь тогда, когда им надо».

Пейзаж оживал, показались хвойные перелески, холмы с робкими проталинами, черные купола церквей. Они заехали в кособокую деревушку — подковать кобылу. Но ни одного кузнеца не нашли — то ли здесь они не водились, то ли все были пьяны как сапожники. Отдохнули, подкрепились и тронулись в путь. Продремали до самой лавры. В половине десятого вечера остановились у пузатого осанистого гостевого дома под поновленными стенами великолепного монастыря, который европейские путеводители уважительно именовали «величайшим оплотом православия».

К ним навстречу вышаркал управляющий гостиницей, тощий монах со злым лицом древнего отшельника, будто с фрески: глаза-щелки, скулы-треугольники, ломаный штрих брезгливого носа и вместо бороды — призрачное белесое опушье с черным углом вечно недовольного рта. Он был в огромных, не по размеру валенках, замасленной фуфайке, ветхой рясе, из-под которой виднелись грубые ощипы власяницы. На маленькой голове, облепленной пегими колечками свалявшихся волос, едва держалась кособокая захватанная скуфейка.

Часть росписи фасада Трапезной палаты. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/23/181

Его ключи косой тяжкой гроздью свисали с ремня и на все лады колокольно звенели.

Монах скоренько пробежался острыми глазками по иностранкам, смекнул их происхождение (не самое высокое) и сразу же, в уме, определил номера. Он приговорил их к душному карцеру в бельэтаже «с печкой в смежной комнатке и крохотной прихожей». Потом прозвенел к бюро, открыл допотопную гостевую книгу и с презрительной медлительностью принялся записывать фамилии новых постоялиц. Анна еле выдержала эту пытку. Как только монах кончил писанье, она рявкнула по-русски: «Samovar, bistro!» Но и его пришлось ждать битый час.

Наконец напились чаю, плотно поужинали московскими запасами, надели домашние платья, покрылись овечьими тулупами и заснули. Блаженство было кратким: «Я проснулась ночью от укусов, меня всю закусали клопы, их не испугал даже свечной свет. Я заснула лишь под рассвет».

В 8:30 утра, не позавтракав, помчались в лавру. Через тусклую Надвратную церковь Рождества Иоанна Предтечи вышли на площадь и очень удивились храму Преподобного Сергия с Трапезной палатой. Он был каким-то совсем не русским, не монашеским, диковинным, задорным, в шутовских заплатах-треугольниках. Не церковь — а венецианский паяц в пестром костюме и шапке с золотым бубенцом. У его безымянного автора, определенно, был веселый нрав, южное чувство цвета и Средиземное море в крови.