Ольга Хейфиц – Камера смысла (страница 12)
– Сеанс продлился около получаса, – сказал профессор. – За это время мы выяснили прелюбопытные вещи. Мы зафиксировали три пары желаний, что противоречат друг другу, вызывая во мне внутренний конфликт. Одни из них – мои настоящие желания, другие – созданные моим мозгом для того, чтобы соответствовать социальным ожиданиям. Общественно навязанные, так сказать.
Я не буду сейчас вдаваться в подробности, но представьте себе, как странно мне было узнать, что иллюзии нужны мне для того, чтобы подменять истинные желания и снимать с меня ответственность за мою жизнь.
Должно быть, я выглядела весьма озадаченной, потому что доктор Вальтер взглянул на меня и весело рассмеялся.
– Сложно понять? Или вы уже ликуете, что я безумный, растерявший остатки разума мистик?
– Ну что вы, Платон… но вы правы, тут я нуждаюсь в некоторых разъяснениях.
– Проще простого. Если говорить совсем грубо, то выходит, что по своей природе я всегда стремился жить легко, непринужденно и хорошо. Беспечно. Что, разумеется, не лезет ни в какие рамки, если рассуждать по законам нашего общества. И эту свою истинную мечту я прикрыл желанием разума быть профессионалом, быть амбициозным, быть крутым и успешным мужиком, чтобы мои женщины могли мною гордиться, знакомые завидовать, а сам я мог бы все время чувствовать свои крепкие стальные яйца.
– Круто.
– Весьма. Так вот, в связи с этим есть еще ряд нюансов. Например, я никогда не хотел детей. Ну честно. И теперь я не боюсь об этом говорить. Но в моей семье подобное признание равнялось бы самоубийству. Мои родители просто прокляли бы тот день, когда я явился на этот свет, не иначе как прямиком из преисподней. В их понимании не хотеть детей означало быть эгоистичным, незрелым, ограниченным и, в конце концов, абсолютно испорченным человеком. И, вы не поверите, я заболел. Да-да, мне долгие годы диагностировали мужское бесплодие. Чему я втайне покровительствовал, а внешне удивлялся и негодовал. Зато это снимало с меня всю ответственность. Я никому ничего не должен был объяснять, ведь я сам в некотором смысле являлся жертвой судьбы.
– Это было ваше желание?
– Выходит, так. Это было то желание, что могло бы прикрыть мое внутреннее стремление к беспечной жизни и при этом снять чувство вины. Психосоматика, так сказать. Я же вроде был не виноват, что не способен создать полноценную семью, ведь, по сути, какая женщина, будучи молодой и фертильной, согласится выйти замуж за мужчину, который не может дать ей потомства?
– Но ведь у вас есть сын!
– И прекрасный! Просто, когда я встретил Анну, меня так закрутило, что единственное, о чем я мог думать: быть с ней. Это чувство вытеснило из меня все страхи. Или, что я там считал по поводу ограничений. И когда она забеременела, я только опомнился. Кстати, как выяснилось, жизнь может быть сносной и после рождения ребенка, – он рассмеялся веселее прежнего. – Пойдемте, я замерз и хочу отобедать. Вы не против прокатиться до Сан-Жермен?
В следующий вторник мы встретились снова. Когда я пришла, Платон в белых тканевых перчатках осторожно протирал мягкой тряпочкой рукоять ружья, покрытую красивой резьбой. Несколько будоражащих воображение предметов коллекции были извлечены из стеллажей. На большом столе лежали старинные пистолеты с богатой отделкой.
– Доброе утро! – приветствовал меня профессор, не отвлекаясь от своего занятия. – Не могли бы вы передать мне вон ту баночку с вазелиновым маслом, – его рука указала на жестянку, стоявшую на тумбочке возле входа.
– Доброе утро! – я не без опасения подцепила скользкую емкость двумя пальцами и протянула профессору.
Он взял ватную палочку, аккуратно смазал поверхность оружейного замка. Затем снял перчатки и прицепил к ружью номерок.
– Прекрасный образец барочной резьбы! Видите, какие узоры на ложе, вот тут… – произнес он, демонстрируя мне то, что назвал ложем. Наконец, видимо, удовлетворившись проделанной работой, добавил: – Один из лучших предметов, которые я вывез из Австрии.
Мы вышли из комнаты и направились в кабинет, где уже накрыли кофе. На подносе стояли вазочка с ягодами, корзинка с пышными булочками и кофейник. Композицию венчала большая сахарница из классического охотничьего сервиза.
– Я позволил себе заказать для вас нечто вроде завтрака, – объявил профессор, усаживаясь в кресло. – Ах да! – он перебил сам себя. – Сегодня Давид обещал заглянуть к старику отцу.
– Ооо! Я смогу спросить его кое о чем?
– Если он согласен, то почему бы и нет, он взрослый мальчик, – доктор Вальтер махнул рукой. – Но пока он не очаровал вас и не сбил с толку своими философскими штучками, поехали дальше. О чем вы хотите поговорить сегодня?
– Сегодня, если вы не против, я бы хотела узнать больше о вашей жене. Чтобы понимать всю историю в целом, – сказала я. – Мне так много известно о ее идеях и исследованиях, но я совсем ничего не знаю о ее жизни. О ней, какой она была. И как она повлияла на вас.
При всей видимой светскости Анна не слишком любила давать интервью. Помню, как-то она ответила одной особенно навязчивой журналистке: «Все, о чем я хочу рассказать людям, можно узнать из моей колонки и моих книг. Остальное я бы предпочла оставить для себя».
Анна
Анна родилась в большой и загадочной стране, воспоминания о которой теплились едва ощутимо и больше напоминали сны. Отчетливее всего из детства она помнила свою бабушку, что казалась ей добродушной пожилой феей с мягкими пухлыми руками, усыпанными рыжеватыми пятнышками веснушек. Бабушка покрывала голову пушистым платком, а на ночь ставила возле кровати железное ведро, чтобы не бегать по ночам в студеный деревянный туалет, сколоченный дедом и спрятанный во дворе за кустом жасмина. Все в поселке сажали возле уличных уборных жасмин или сирень – их терпкий аромат отбивал остальные запахи.
Они жили тогда скромно, но очень дружно, не утаивая друг от друга горести и радости. Кто-то, вероятнее всего, назвал бы их семью счастливой, несмотря на видимую несостоятельность быта и неопрятность сада, где высвобожденные из геометрии кусты черемухи разрослись своенравно и круто. По ночам там стрекотал кто-то, мешая детям, разместившимся на веранде, спать до самого рассвета. Высушенный солнцем двор был истерзан собачьей суетой, праздником простого и радостного существования, смысл которого Анна всегда жаждала постичь. В те времена дни нанизывались один на другой, как драгоценные бусины, пощелкивая и постукивая. Тук-тук, тик-так. Годы, проведенные в уральской деревне возле бабушки, были теплыми, длинными, насыщенными какой-то вязкой влагой. Словно плотный сладкий запах старинных книг, томительный и нежный запах времени.
Бабушка была сказительницей – в том роде, что нередко встречаются среди усталых и веселых женщин, живущих на земле и возделывающих ее весь свой трудолюбивый век. Анна часто просила: «Ба, расскажи про лешего или про домового». Но особенно они любили истории про озерных жителей. Что там происходило на полянах, залитых лунным светом в ночь на Ивана Купалу, простым смертным неведомо, однако иногда кому-то удавалось подглядеть. И бабушка божилась, что, когда деревья были большими, папоротник цвел невиданными цветами и все вокруг было совсем другим, она часто видела и лешего в дупле, и танцующих под елью человечков-лесовиков, и русалок на озере, что плели друг другу косы и пели прекрасные грустные песни.
Но однажды бабушка умерла. Закончилось лето. И детство закончилось.
Наступившая нежданная, незваная взрослость возмутительно бесцеремонно завладела жизнью Анны. Родители оставили друг друга, приняв наконец запоздалое решение расстаться. Почти пятнадцать лет лет их удерживала вместе популярная мысль о том, что ради детей стоит изо всех сил сохранять хотя бы видимость того, что называется браком. Любовь явила Анне свои причудливые и непривлекательные стороны довольно рано, когда двое самых близких людей враждовали друг с другом холодно и вежливо, держась каждый своей спальни, своего мнения и своей беды. Открытого, жаркого, пошлого, естественного конфликта между ними ей увидеть так и не довелось: не того воспитания люди, однако ледяная сдержанность взаимного презрения не могла ввести в заблуждение и существо менее чувствительное, чем Анна. Спасительной мыслью для нее стала та, что, наступит момент, и она сможет создать собственный оазис безграничной любви для своей семьи и своих детей.
– Они с матерью перебрались сначала в Германию, у них там жили родственники. Обычная эмигрантская история. Там Анна, кстати, поменяла фамилию на Стерн. Кажется, она взяла фамилию кого-то из семьи с материнской стороны. Она говорила, что сделала это от нежелания иметь ничего общего с отцом, но, узнав ее получше, рискну предположить, что, скорее всего, ее прежняя фамилия была не столь благозвучной. Анна блестяще училась в колледже, она достигла таких успехов, что директор предложила ей подумать о поступлении в Берлинский университет Гумбольдта и даже похлопотала о подаче документов. Так что в 18 лет Анна сдала экзамены на кафедру философии. Должен заметить, с выбором дисциплины она не ошиблась… н-да… А потом она увлеклась историей, в чем немало преуспела, впрочем, об этом вы наверняка наслышаны.