Ольга Хейфиц – Камера смысла (страница 10)
– Насколько мне известно, точнее, насколько мой отец, любитель искать родственников по всему миру, сумел разобраться в нашей родословной, семья наша – из испанских евреев. В XV веке они бежали от преследований Изабеллы Кастильской, но в отличие от большинства соплеменников, что отправились в Марокко, мои предки бежали на север и осели в Германии, – Платон долил шампанского. – И как раз там-то им удалось купить эту замечательную фамилию.
– Купить?
– Именно. Это была распространенная практика, потому что евреи, как и другие народы Ближнего Востока, фамилий никогда не имели, их звали по именам, прозвищам и по профессиям.
– Это мне, разумеется, известно, однако следует принять во внимание, что я со своими раскопками и артефактами упустила многое из лекций по истории. Моим преподавателям было бы за меня стыдно, а ведь они меня предупреждали. Но, что делать, я увлекающаяся натура, – Анна засмеялась. – Ой, прости, что перебила, расскажи, пожалуйста, подробнее.
– Я поясню: как ты наверняка знаешь, фамилии у евреев появились лишь в XVIII веке, и, конечно, самые благозвучные стоили немало денег. Это дело быстро обросло коррупцией. Но, судя по всему, мой дальний родственник не ударил в грязь лицом и сторговал нам неплохой вариант. А то могли бы называться сейчас капустной головой или еще как-нибудь. Впрочем, после Германии Вальтеры перебрались в Данию, непосредственно перед Первой мировой. И там уже как-то ассимилировались.
– Поэтому ты – представитель прекрасного коктейля генов. Это всегда выигрышный вариант.
– Видимо, мои пращуры тоже так считали и не стали пренебрегать любовью местных дам. Чему я весьма рад.
Они проехали несколько станций. Тем временем на улице быстро темнело. Анна обернулась к окну и вместо пейзажа увидела их с Платоном отражения, выступившие на темном стекле. Она достала фотоаппарат, одной рукой обняла Платона за шею, притянув к себе, и сфотографировала их очертания.
– На память. – сказала она, убирая камеру в сумку.
– Поезд шел часа полтора или два, потом еще одна пересадка. Мы болтали всю дорогу, как старые друзья, как люди, знающие друг друга сто лет. Я знаю, это банальные слова, но я до сих пор помню и эту поездку в поезде, и ту фотографию в оконном стекле…
Поезд мягко подошел к станции, освещенной старинными фонарями. Перрон был заснежен, в воздухе медленно таяли редкие снежинки. Но больше всего Анну удивил экипаж, запряженный двумя лошадьми. Лошади, как положено, прядали ушами и выдували из ноздрей облака пара, тихонько позвякивала сбруя.
– Ты усадил меня в поезд Делориан, доктор Эммет Браун?
– Вот ты и выдала свой возраст, дорогая.
– Я даже старше. Я еще помню Цвейга, и мне кажется, мы где-то в его новеллах. Черт, я, похоже, не захватила свои ожерелья и веер!
– Сейчас я тебя, вероятно, разочарую, но экипаж не для нас. Видимо, тут нашелся кто-то посообразительней меня в романтическом плане. Я вызвал такси. Ну или скорее вагонетку, машин тут нет. – Платон взял чемодан и помог Анне выйти из вагона.
Анна увидела в удаляющемся полумраке перрона название станции: Zermatt.
– Вы когда-нибудь бывали в Церматте? – вдруг, отвлекшись от повествования, спросил меня доктор Вальтер.
– К сожалению, нет. Но я не любитель горных лыж.
И это святая правда! Я никогда в жизни не полезу на вершину горы с тем, чтобы лететь вниз сломя голову, имея все шансы свернуть себе шею.
– Однако вам определенно стоит это исправить. Я не о лыжах, – он сделал знак рукой, давая понять, что не собирается спорить. – Это личное дело каждого, хотя я бы рекомендовал сначала попробовать, чтобы составить мнение, основанное на опыте. И все-таки Церматт – действительно прекрасное место. Это пир для любителей воздуха, пейзажей и отличного сервиса. Даже летом маленькие горные тропы отлично подходят и для пеших прогулок, и для хайкинга, – с этими словами он порылся в айпаде. – Взгляните, на этих фотографиях – ледник. Летом это особенное зрелище!
– Вы очень вдохновляюще рассказываете, Платон.
– Да, пожалуй, если ничего не выйдет с наукой, стану турагентом.
Мы провели незабываемые семь дней на этих склонах. Аня (я звал ее на русский манер, мне казалось это очень сексуальным) отлично каталась, стремительно и отважно, очертя голову. Это был рай. Днем мы несколько раз поднимались в горы, эти хрустящие вершины нельзя было пропустить. Ранним вечером в ресторане с эмблемой оленя ели фондю, его там подают с маленьким картофелем и трюфельной пенкой, запивали глинтвейном; грелись у камина, забирались в постель уже в восемь вечера и не выбирались оттуда до полудня. Она была как сгусток сладости, ею было невозможно пресытиться.
Я обожал засыпать рядом с ней. Я ощущал тепло ее тела, краем глаза видел, как она листает какой-то альбом, поправляет очки, мизинцем сдвигая их вверх по переносице, чувствовал запах ее волос. Мне было очень хорошо.
А потом я сделал ей предложение.
– О, и как это произошло?
– Довольно быстро. Мы были вместе примерно полгода, когда наш сын впервые намекнул о своем скором появлении. Анна так растерялась, когда обнаружила себя беременной! Это было очень забавно, взрослая женщина, а такое впечатление, что не знала, как дети появляются на свет. И, как ни странно, нас обоих это привело в восторг! Я полагал себя безнадежным эгоистом, однако мир не только не рухнул, но даже приобрел свежие краски. Пришлось расширяться, что-то решать, думать по-новому… Собственно свадьбы не было, мы расписались в ратуше и пошли обедать в пиццерию через дорогу. Так… вот, нашел… – Платон ткнул пальцем в клавиши ноутбука, нажал на кнопку проектора. На стене появился небольшой экран. – Вот, посмотрите, наши первые месяцы в Беркли. Это декабрь, в марте уже появился Давид. Мы тогда сняли домик побольше, и Анна бесконечно выбирала какие-то пледы и сервизы. Мне потом приходилось слышать об этом синдроме «гнездования» у беременных, но в те дни я не уставал удивляться, чего только не придумают женщины…
Я ехала домой в такси. В голове, словно красивое кино, крутились десятки чудесных моментов из домашнего архива профессора Вальтера. Вот Анна в длинном пальто имбирного цвета стоит на берегу озера, ее глаза тоже цвета имбиря, а в руках – половина багета, и она кормит хлебом птиц. А вот Анна с маленьким Давидом, похожим на сноп радостного смеха, сидят в одинаковых растянутых футболках за столом и рисуют что-то в большом альбоме, вокруг разбросаны карандаши. Давид то отвлекается и хохочет, то внимательно выводит что-то синим, а она подняла голову и счастливо улыбается в лицо тому, кто за кадром. Платону. А вот – теплая калифорнийская зима: Платон и Анна в одинаковых плащах стоят на берегу залива. Он обнимает ее, почти утопив в объятиях, и они смеются.
– Профессор, давайте поговорим о желаниях. Вы успешный ученый, многого достигли, вы всегда мечтали об этом?
Мы сидели с профессором Вальтером на лавочке в одной из боковых аллей кладбища Пер Лашез и кормили птиц. Я уже привыкла к его оригинальным и порой даже маргинальным идеям и к тому, что от случая к случаю мы встречались в самых неожиданных местах. В прошлый раз я забирала его из подозрительного вида салона, где он приводил в надлежащий вид одну из своих татуировок. Сегодня он изъявил желание прогуляться среди склепов и памятников.
– А давайте сделаем из меня Фауста? – профессор Вальтер усмехнулся. – А что, получилось бы забавно и весьма в духе расхожих представлений о моем изобретении. Да и место подходящее, – он повел рукой. Обитель смерти. – Самое время сейчас раскрыть вам рецепт эликсиров сатаны. Или давайте лучше я разглашу вам условия своего контракта. Правда, не всем он покажется выгодным.
– Может быть, не будем шокировать общественность? Хотя… тут на ваше усмотрение. Тем не менее я имела в виду несколько другое. Ну серьезно, вы же мечтали? Наверняка у вас были какие-то заветные желания?
– Я отвечу – да, иначе рискую прослыть человеком без фантазии, а это было бы обидно, —мой собеседник потянулся за очередной булкой, разломил – из-под треснувшей корочки фонтаном брызнули ароматные белые крошки. Голуби и сойки засуетились.
– Разумеется, были мечты, куда же без них. Однако я вам вот что скажу: наш рассудок весьма спесив и порой навязывает нам в желания то, чего нам совсем даже и не нужно. К сожалению, так происходит часто, гораздо чаще, чем мы в силах заметить.
– Вы имеете в виду, что мы сами не знаем, чего хотим? – я положила на скамейку сумку, сверху пристроила диктофон.
– Я имею в виду лишь то, что сказал. Мы хотим того, о чем не знаем, а знаем то, чего на самом деле не хотим.
– Давайте раскроем тему, если вы не против.
– Взгляните на птиц, – продолжал профессор. – Они хотят есть и не стесняются отталкивать друг друга в погоне за хлебом. Они не пытаются сделать вид, что не интересуются едой, чтобы прослыть приличными людьми. Да и с чего бы, они ведь – птицы. Окей? Остановимся на этом примере. А теперь вернемся к нам. Нам с детства внушают некий перечень правил. Кодекс морально ответственного человека. Чего в нем только нет. И надо быть скромнее в запросах, и не выходить за рамки, и не повышать голос, всегда слушать старших и не завидовать более успешным. Не знаю… не представляю, чего в жизни можно достичь, исходя из этих правил. Никакой свободы самовыражения, никакого эгоизма, спортивной злости, конкуренции и амбиций. Амбиции – вообще двигатель прогресса. А мое самое любимое: желать денег и славы – грешно. Вот так. То есть трудиться в поте лица не грешно, а денег за это хотеть – очень даже! – ветер был довольно свежий, и профессор приподнял воротник кашемирового пальто.