Ольга Харитонова – Звуки, которые нас окликают (страница 22)
В Омске нынче странный январь — то холодает, то теплеет, то стынет до минус тридцати, а то в значении градусов остаётся только одна тёплая цифра.
Гуляла по центру, смотрю — влажная плитка на улице Ленина к вечеру заиндевела. Горизонтальные прямоугольники облицовки из горько-шоколадных стали словно плитками шоколада молочного, и к ним потянулись руки: то тут, то сверху стали появляться отпечатки ладоней.
Я шла в сторону «Яблоньки», насчитала на плитке четыре ладошки, через три часа шла обратно и сбилась со счёта — столько было ладоней, надписей, рисунков. Слова были простые, в основном из трёх букв, ладони были почти все большими и взрослыми. Кому принадлежали рисунки — не знаю.
И ведь потянулся же кто-то первый, успел первым оставить отпечаток на свежем инее, протопить его до самого гранитного дна. А другие потянулись следом оставить след.
Поразительно это желание наследить, топнуть подошвой во что бы то ни стало.
Топ! Это я!
Есть у меня в интернете подписчица, которая выискивает ошибки в каждом моём посте.
«Ну, здравствуй, циферка 31!» — радуюсь на стене, а мне прилетает: «31 — число)».
Делюсь: «Встретила брата с армии» и тут же получаю: «Всё хорошо, только встретила брата ИЗ армии». Нет бы поздравить с событиями — надо топнуть (хорошо хоть не стремится отдавить ногу подошвой).
Я злилась, пыталась понять причины её небезразличия, придумывала остроумные ответы, но потом бросила — я ведь такая же. Сдержаться — выше меня.
Когда я узнала, что у моей подруги погиб кот, сложила стихотворение. Я почувствовала тогда от новости что-то сложно объяснимое простым языком, и вместо того, чтобы искать эти нужные простые слова, я направила все силы на стих. И когда закончила текст, мне показалось, что иного пути показать подруге, что я все эти часы думала о её горе, — просто нет. Отправлять стих было неуместно, глупо, совершенно (как минимум) напрасно (разве уж ей до стихов), но моя рука потянулась, и я не смогла сдержаться.
— Ой, Оля, не надо про «летать». Я только за весь день перестала плакать.
Я рада, что моя подруга Карина не послала меня после этого. Я рада, что нашла силы не послать девушку, тыкающую меня в ошибки.
Сделала на днях фотографии следов на подоконниках одного омского бара, на одном — отпечатки кошачьих лап, на другом — птичьих. На обоих подоконниках следы делают петлю — приходят от края к стеклу, разворачиваются и уходят в край. Ведь каждый может передумать, одуматься.
— Мне от стиха про алычу каждый раз очень больно, — увидела Карина текст в подборке. — Оно хорошее, но я жалею, что оно существует. Это как, к примеру, у женщины умирает ребёнок, а какая-нибудь компания начинает производство шоколадок с его фото на упаковке. Я хочу всё забыть, но ты этим стихом каждый раз «сдираешь корочку» на душе. Я и стих-то до конца прочла не так давно. До этого и прочесть его полностью не могла даже.
— Я осознаю это, правда. Но каждый раз надеюсь, что ты больше не читаешь дальше первой строки. Текст есть. Некоторые пишут, что он им близок — по каким-то своим моментам. Я могу только постараться развести в пространстве его и тебя.
— Нет, не осознаёшь.
Карина всё ещё находит кошачьи следы. На днях видела её комментарий:
«Как-то, спустя пару месяцев после смерти кота (он выпал из окна, с 8-го этажа, и я никогда себе этого не прощу, хотя в тот момент я вообще была на работе, а дома были мои, „домашние“), я нашла его волосок, коих всегда было много (как ни пылесось) и которые пропали только спустя месяц. Нашла, долго крутила в пальцах, смотрела на просвет, думала, плакала и почему-то убрала в паспорт (будто нет других мест получше)».
Иногда мы не хотим, чтобы рядом с нами следили, но не можем никого выгнать. Иногда мы не хотим следить, но подошва оставляет отпечаток. Иногда нам больно видеть след, но мы не стираем его, а прибираем в паспорт.
Мы такие слабые. Рука тянется нарисовать линию по свежему снегу, написать плохие слова из разного количества букв, протопить иней до самого дна.
ИДЁТ СОЛДАТ
Чем ближе 31 число декабря, тем шустрее мельтешение вокруг: проходы в магазинах полны людей с нагруженными тележками, в парикмахерских круглый день видны остригаемые головы, за окнами домов — по обе стороны — появляются гирлянды, ёлки.
Видела у знакомой в соцсети чек-лист: список дел, которые нужно провернуть до 31 декабря, чтобы встретить Новый год без забот, он состоял сплошь из слов типа помыть, вычистить, полить, вытереть, разобрать и выбросить…
Вот что я, оказывается, делаю всё это время, — готовлюсь к Новому году!
На самом деле, в конце декабря мой брат Валя возвращается с армии, приказ 18 декабря. Все эти «вычистить, вытереть, выбросить» в нашем доме ради него, и мне просто кажется, что все вокруг почему-то готовятся к встрече моего брата.
Девушка, простите, вы кто?
Женщина, зачем вам ёлка?
Нет-нет, мужчина, мы не планируем это готовить!
Я набрела на спектакль «Как я съел собаку» Гришковца как раз накануне прихода Вали с армии. Это была та случайная, но такая уместная находка, которую смотришь, слушаешь, читаешь и удивляешься её совпадению с твоей жизнью именно сейчас. В этом спектакле было неожиданно так много близких мне слов — Евгений говорит о себе, а я вижу Валю, Евгений говорит про далёкий Владивосток, а я вижу город службы брата — Питер, он про корабли, а я вспоминаю угловатые БТР-ки, в чужом городе мне виделся Омск, в чужой матери — моя мама.
Я останавливала долгую запись спектакля дважды и всё никак не могла досмотреть до конца, вернуться вместе с героем Гришковца домой со службы.
Но наш дом становился всё чище, уютнее, мне стало казаться, что в него даже можно хотеть.
Валя не говорил нам, что скучает по дому, что хочет домой. Он не жаловался, рассказывал смешные случаи, о сложных ситуациях упоминал вскользь и никогда ничего не сообщал о страшных. Это было как в стихотворении Ивана Ахметьева «Миша в дурдоме».
Валя исхудал, часто простывал и кашлял, просил скинуть денег на поход в «Чайную», а остальное обещал — «дома».
И дома ждали.
Мама покупала и покупала посуду, не ведя никакого списка купленного, не имея никакого представления о количестве ожидаемых гостей: тарелки разной глубины и различного вида, стаканы прозрачные, стаканы с рисунками, кружки чайные… Она купила столько чайных кружек, словно ждала не только сына, но всю его роту.
Мамино волнение то росло, то устало прижималось к земле, оборачивалось раздражительностью, бессонницей, шопоголизмом. Словно бы каждой покупкой она говорила себе: «Я жду, я готова. Готова. Готова!»
Сколько бы я ни убеждала маму купить продукты накануне, а не заранее, холодильник постепенно заполнился сыром, колбасой, замороженными куриными тушками, фруктами.
— Сейчас на них акция, надо брать. Осталась пара недель. Осталась неделя. В эту пятницу ведь уже!
Было накуплено несколько связок бананов и несколько килограммов груш.
— Бананы ещё зелёные, а груши выбрала самые плотные, камень! Долежат!
И они лежали. Всё лежало, растолканное по шкафам и полкам.
Мы принесли от соседей большой стол-книжку советских времён, полированный, тёмный, со шкафчиками по бокам (у нас такой был свой когда-то, но потом поводы для прихода гостей стали поводами найти место встречи вне дома). Мне позволили добавить лампочек в люстре большой комнаты, чтобы стало на день светлее.