Ольга Харитонова – Звуки, которые нас окликают (страница 24)
Такого масштабного праздника я в нашем доме не помню.
Я никогда не перетирала такое количество стаканов и тарелок, никогда не тащила по подъезду от соседей столько стульев и табуреток.
Мама никогда не готовила в таких масштабах картошку с курицей и такое количество голубцов (от волнения и отсутствия опыта она то пекла их в духовке, то тушила в скороварке, и всё равно «запорола»).
Папа давно не проводил столько времени в зале — зал много лет был для него проходной комнатой.
Я поехала на вокзал на такси, единственный представитель семьи со здоровыми ногами, не трясущийся над картошкой.
Поезд № 14 подлетел к четвёртому пути стремительно, мы — огромная любящая приехавшего толпа — бросились за нужным вагоном, потому что не могли допустить, чтобы Валя вышел к пустому перрону.
И не было вот этого: «Из вагона шагнул совсем другой человек, высокий и статный», нет, он был такого же роста и такой же родной. Да, он был в форме, и форма была единственной новой деталью. Для пущего впечатления Валя вышел из вагона без тёплой куртки, только в той, на которой были криво наклеены шевроны, а на спине виднелась надпись «росгвардия», в тонких брюках и красном берете.
Да, форма была измята, но производила впечатление. А более всего впечатлял берет, даже не красный, а такого сложного цвета, взявшего что-то от вишни и от борща. Берет впечатлял потому, что прежде мы видели Валю во всём, кроме этого: в ушанке и балаклаве, в шлеме и кепке, но чтобы в берете, красной тарелке с черным кантом и значками, такого не было.
Валя был родной, а берет совсем непривычным, и вместе они были именно тем, кого мы ждали — родного, но изменившегося, повзрослевшего, высокого, статного.
Лиза и Валя обхватили друг друга. Я получила объятия третьей. Кто был вторым? Не запомнилось.
Домой ехали на двух машинах:
— Вы только без нас не входите!
— А вы без нас!
Мама обняла Валю с улыбкой, а папа заплакал.
Валя не плакал, и что именно он чувствовал, никто не знал. Гришковец позволил заглянуть в голову вернувшемуся со службы, да, но головы-то у всех разные, свои.
— Садись со мной, — пригласил папа Валю и буквально сразу взял слово, — имею сказать пару слов!
Я опустила глаза на тарелку с салатом, зажевала губу.
Папа начал очень тихо и быстро, на слове «любимого» посмотрел на Лизу:
Сверху была приписка, но я не помню, читал ли её папа:
И все захлопали. И до конца вечера не произошло ничего страшного: никто не рассорился, не заспорил до драки, не поранился, не обиделся.
Выпив водки, Валя раскраснелся (только по краям лба шли две белые полосы вверх), стал рассказывать смешное со службы, а папа мягко ругал его за маты.
— По-другому не расскажешь тут, — поясняли ему Валя и отец Лизы, дядя Коля. Но папа всё равно после каждого крепкого слова мотал головой, цыкал и играючи стучал Вале по макушке.
Было душно, сыто, спокойно — всё уже случилось.
Утром я вышла на улицу с абсолютно непоколебимым ощущением первого января. Я прошлась вдоль дома, прогулялась до магазина. С неба падали обрывки белой нежной бумаги, пахло свежестью, снегом, землёй, влажной корой и как будто хвоей. Солнце висело на тополях. По светлым стволам и сугробам прыгали зайчики — пятна белого и жёлтого света. Где-то кричали невидимые дети.
И мне тоже хотелось кричать — звонко, легко, прерываясь смехом, подкидывать комья свежего снега. У меня всё ещё была семья. После праздничного вечера ещё ничего не оборвалось, всё было. У меня всё было, было всё и все были мои.
Когда на обратном пути я свернула в свой двор, мне навстречу вышел молодой парень в форме (она была какой-то такой, зелёного цвета, ни названия, ни звания для неё я не знаю), и кто-то позади меня, к кому этот парень шёл, вдруг его увидел:
— Идёт солдат по городу! — пропел звонкий мужской голос и зашёлся смехом. Я прошла во двор, а где-то позади меня случилась встреча двух молодых людей, с объятиями и похлопываниями (я слышала эти короткие, крепкие хлопки). А у меня в голове заело:
Я поднялась в подъезд, держа песню во рту. Тихо мыча её, разулась, переоделась.
Зайдя на кухню и поставив чайник, я прибавила к мычанию притопывание правой ноги.
Под шипение на плите чайника я промычала припев песни с самого начала, громче.
И разрыдалась.
ПЕСНЯ ДЛЯ НИКОГО
Наш поезд № 521 «Екатеринбург — Новороссийск» проезжал множество станций с интересными и замысловатыми названиями. Мимо окна пролетали Амзя, Куеда, Пычас, Сарапул, Агрыз, Камбарка… Эти прекрасные слова совершенно ничего не сообщали мне о городах и посёлках, которые венчали.