Ольга Харитонова – Звуки, которые нас окликают (страница 17)

— Я вчера выпила лишнего и написала бывшему, ты простишь меня? — написала на днях знакомая. И я сначала подумала, кто я такая, чтобы отпускать чужую вину, а потом почувствовала, что это всё не про это, написала: «Выходи из этого трамвая, он не твой».

А чего нам хочется ещё больше — поддержки, которой мы не просили.

Как-то декабрьским студёным вечером я стояла и ждала трамвай. Кроме меня, на остановке стояло ещё шестеро. Все стояли от холода неподвижно, прижав плотно ногу к ноге, как солдатики. Чуть в стороне, командиром стойкого оловянного отделения, стоял высокий мужчина восточной внешности.

Внезапно с его стороны появилось мельтешение: крупная фигура начала раскачиваться, желая согреться, начала бежать на месте. Я сделала шаг назад и бросила на мужчину взгляд, тот был одет тепло: дутая тёмная куртка, штаны тёплые, словно ватные, сапоги наподобие унт, с мехом, огромные кожаные рукавицы. Мужчина то потирал руки, то зажимал ворот куртки, пряча лицо. Из-за края ворота изредка слышался низкий хрипловатый голос:

— Налеваберагидёт? — спрашивал он. — Налеваберагидёт?

Но все молчали. К остановке подкатывали трамваи и увозили людей. В итоге мы остались вдвоём, высокий мужчина и я. Я отступила ему за спину, вперила в неё усталый настороженный взгляд. Замерла.

Из темноты вдалеке выбрался трамвай, зацепился лучами фар за остановку, подтянулся к ней. Мужчина разжал ворот и наклонился в мою сторону:

— На лева берег идёт?

— Нет, этот не идёт на левый берег, — наконец, поняла я. — Вам нужен седьмой. Семь! — сказала я громче и нарисовала рукавицей в воздухе семёрку.

Колени жгло ужасно. Брови под жидкой чёлкой ломило. Я начала переступать с ноги на ногу и тоже немного раскачиваться.

— Тоже надо семь? — чуть ближе подступил мужчина.

Я заметила, что мужчина подходит ещё до того, как задал вопрос, и пожалела о своей общительности. Нахохлилась, прижала к груди сумку.

— Нет, мне другой, — замотала головой. Сказала и рот зажала варежкой, шумно выдохнула тёплый воздух.

Фигура в капюшоне подошла ближе, огромная, почти на три головы выше меня. Внутри капюшона стали видны пушистые чёрные брови, чёрные глаза и усы, красная от ветра кожа. Я обхватила сумку двумя руками, крепко, спешно оглянулась за спину: вокруг не было ни души.

И тут, сквозь вечернюю стынь, через зимнюю тишину, ко мне потянулись две огромные чёрные варежки. — Дай руку, — послышалось из капюшона.

«За телефон даже кредит не успела выплатить…» — пролетело у меня в голове. Пока думала о телефоне — мою правую ладонь накрыли чёрные стеганые варежки, накрыли и стали растирать.

— Холодно, я знаю, — поднимались чёрные усы. — Холодно, я знаю.

И так удивительно было мне смотреть на свою маленькую руку меж огромных варежек, что я забыла её вытянуть.

Вагон, подъехавший к остановке, имел на лбу огромную семёрку.

— Ваш! Семь! Семь! — закивала я в сторону трамвая.

— Лева берег? — спросил мужчина. — Доеду?

— Да! Да! Левый берег! Семь!

Мужчина отпустил мою руку и замер. Не знал, как попрощаться и поблагодарить за помощь одновременно? Он шагнул ко мне, и показалось, что мужчина сейчас обнимет меня. Но он лишь снова взял мою руку и крепко сжал, молча. И уехал.

И, может быть, именно этот седьмой трамвай возник перед Андреем, решительным пятиклассником, вышедшим к рельсам.

— Может, не надо? — вяло отговаривала толпа малолетних зрителей, но то была не поддержка — некое обязательство перед совестью.

Андрей не слушает, кидает рюкзак под куст, завязывает плотнее шарф, разворачивает кепку козырьком назад. Кто-то уходит вперёд, к тому самому светофору, кто-то настраивает камеру, выходит в прямой эфир. Подтягиваются школьники, задают вопросы, смеются — один неясный гул.

Вдалеке появляется трамвай, красный короб неспешно приближается, грохот всё сильнее.

Когда трамвай равняется с Андреем, Андрей начинает бежать параллельно. Стартует резко и несётся с трамваем наравне. Трамвай не спешит, покачивается, Андрей выдаёт максимум, быстро выдыхается, начинает отставать. Пассажиры в трамвае встают с мест, сообщают об Андрее вагоновожатой, кондуктору. Трамвай начинает трезвонить клаксоном.

Кто-то, снимая на телефон, неспешно бежит следом за трамваем и Андреем. Когда Андрей начинает отставать, провожатые заливаются смехом.

Когда трамвай притормаживает на светофоре, Андрей вдруг резко выбегает на рельсы перед ним — и бежит впереди. Трамвай скользит вслед за Андреем, истерично звенит клаксон. Андрей пытается отдышаться, дышать. Глаза бешеные, щёки красные. Трамвай тащится медленно за ним по пятам.

Вылезшая в окно вагоновожатая кроет Андрея матом.

(Ты ненормальный?! Ушёл с путей быстро! Тут горка! Я торможу, как могу! Ушёл быстро! Я сказала, ушёл! Идиот малолетний! Я тебя в полицию сдам!)

В американских фильмах в этот момент налетает супермен, подхватывает героя, спасает ему жизнь, но Андрею на выручку никто не пришёл. Не повалил на землю, не сбил в сторону, не вознёс на крышу небоскрёба.

Мы были как-то с учениками на экскурсии в трамвайном депо. В небольшой учебной аудитории (на стенах — ПДД, парты, в углу — красная морда трамвая с оборудованной кабиной) собрались десять человек: вагоновожатая, кондуктор, техники, работники администрации депо и внимательные мы.

— А как вы делите вечером выручку? — задала вопрос в конце встречи четырнадцатилетняя Катя. Все взрослые рассмеялись. Пришлось объяснить, что за большое дело платится маленькая зарплата.

Искренняя помощь всегда бескорыстна.

Застряли как-то в страшной пробке на Орджоникидзе. Я ехала с работы, мечтала добраться побыстрее, но увы. Автобусы и машины жались друг к другу, чудом образовав два ряда на однополосной дороге, и только наш трамвайчик, как бы извиняясь, продолжал двигаться по нитям рельс.

Вдруг слышим: «крак», и у трамвая отлетает единственное зеркало заднего вида. Это нам подарил «поцелуй в щёку» автобус Лиаз — проехал мимо и зеркала нашего как не бывало.

В салоне сразу загомонили, завошкались. Высокий седой мужчина поднялся и упёр руки в бока, потом ударил крупной ладонью по поручню:

— Что за день сегодня!

Позади него заохала женщина в цветастом платке:

— Молоко скиснет, пока стоим! Что ж такое!

Вагоновожатая выскочила к автобусу — разбираться.

А пассажиры всё больше шумели, только-только, думали, пробку проскочили, хитрый путь нашли, ан нет. Масла в огонь добавляла духота. О стёкла вагона бились вялые мухи, снующие туда-сюда пассажиры поднимали с резинового пола пыль.

— Всё, дала расписку, едем! — Вагоновожатая мышкой юркнула в кабину, закрылась. Прозвучал резкий звонок, загрохотали трамвайные двери. Вагон осторожно пошёл по рельсам. Поворот на 24-й Северной без зеркала грозил новой аварией. В динамиках послышалось: «Помогайте, товарищи!»

В салоне переглянулись, мол, чем помогать-то? Женщины, мужчины, дети — все отложили на сиденья сумки.

Кондуктор, женщина в огромных очках, выстроила пассажиров в линию от хвоста до головы трамвая, сама встала у заднего окна, скомандовала: «Начинаем!»

«Давай! — потянулось по цепочке. — «Поехали!»

Рядом с закруглением рельсов некстати замер чёрной глыбой солидный джип. Его водитель опасливо покосился на лица пассажиров трамвая. Вагон стал красться мимо, «голова» его потянулась влево. Колёса заскрипели, захрустели, будто давили на рельсах сахарный песок.

— Осторожнее, по-нем-но-гу, — звучали голоса. — Стой, поток сдвинется! — Можно!

Железная коробка замирала, оттопырив красный хвост. Поток сдвигался, трамвай ехал дальше.

Обычный поворот занял больше пятнадцати минут, но наконец был завершён. Обрадованные пассажиры даже зааплодировали друг другу, дружно и громко. Женщина в платке смахнула пот со лба.

Седовласый мужчина, выходя из трамвая, даже пожал на прощание кондуктору руку.

Андрей тогда ушёл с рельс, дойдя до нужного светофора. Что было с ним дальше, я не знаю. Что было с вагоновожатой седьмого трамвая, с его пассажирами, с классом и классной руководительницей Андрея — тоже не знаю. Хочется верить, что и родители Андрея, и его приятель с последней парты, и Светка из параллельного (будем надеяться, что она есть), и даже женщина из пекарни, в которой Андрей покупал что-то, — все они поняли, узнав о произошедшем, что Андрей им, на самом деле, не совсем безразличен.

Поддержка бесценна. И если чтобы выпросить её, приходится лезть под трамвай, то чтобы подарить, точно не нужно.

Холодно? Я знаю.

СЕНЮИЧ

Побывать в Тарусской даче Паустовского для меня — почти как увидеть Париж и умереть. (По Эренбургу, от счастья.)

Я подлетела к калитке цвета прошлогодней листвы быстрее всех, прочитала вывеску. Тырк — закрыто. У дома — оранжевый лилейник и черёмуха, за ними, в белой оконной раме, — красная и розовая герань, а дальше — молчаливая пелена тюля.

На стук никто не откликнулся, и мы, так долго стремящиеся сюда, постарались насытиться меньшим: подпрыгивали, фотографировали, глазели в щели.

Увидев тропинку, уходящую за дом, обошли по ней сад вдоль забора. В низине текла Таруса, совсем мелкая, каменистая, а над ней, как было обещано в сказке, виднелась зелёная беседка — тот самый скворечник, в котором работал Паустовский.

Вдруг: между сетчатым забором и землёй — щель. Я поднялась по склону и пролезла в сад. Ребята последовали за мной.⠀