Ольга Харитонова – Звуки, которые нас окликают (страница 12)
— Вот видишь, — улыбается пенсионер пенсионерке, — я говорил, что она синяя!
(Не Диана, машина.)
Я осторожно настаиваю:
— Таки зелёного. Мы с высшим художественным, нам можно верить.
Но пенсионеры ни-ни. Сбор информации не решил спора, и пришлось им продолжить и спор, и сбор.
Удивительно это, но так привычно — подтягивать окружающее пространство к решению своих вопросов. У стариков это вообще запросто: назрел вопрос — так спроси, вдруг кто знает, внученька, доченька или сынок.
— Девочки, вы не знаете, когда откроется этот магазин?
Божий одуванчик указывает на обшарпанный фасад — кирпичи да фанера, пыль да тишь.
Какова вероятность того, что случайный прохожий знает ответ на твой случайный вопрос? Он не с этого района, он не знает, что здесь было и что будет, а тем более — когда. Но у стариков непрерывающийся диалог с пространством.
Не синяя и не зелёная? Проходи!
На мосту стоит дуэт скрипачей, отец и сын, не иначе. Энергично играют: по мосту приятно пройти бодрым шагом, поймать взглядом блики на реке. А в коробке перед музыкантами — табличка, номер онлайн-кошелька Сбербанка.
Теперь нищий не нищий, а у всех Сбербанк.
Высшая ступень собирательства с приветствием по имени и диаграммой бюджета.
Я же собираю коллекцию интересных кадров, но никак не могу собрать. Перед лучшими кадрами стыдно обнажить объектив, и стыдно, и страшно, и не знаешь, что говорить.
Недавно видела: стоял мужчина в очках, продавал картошку в красном ведре. И стёкла очков в роговой толстой оправе были точь-в-точь формы и размера клубней в ведре. Мужчина за прилавком, ведро перед ним (у лица) — и очки, словно клубни, лежали поверх всей коричневой картофельной горы, — вот здорово!
Да разве это снимешь?
Да разве устроишь такой стресс пенсионеру, разве всё это объяснишь?
Если он решится на кадр, потом начнёт путать цвета машин, будет тосковать по какому-то недостроенному магазину, потеряет улицу Бородина, не успеет завести Сбербанк онлайн.
Проходи!
Собирательство появилось раньше нас всех. Что нашла, то — ваше.
БЕДНЫЕ МЫ, БЕДНЫЕ
Несколько лет назад я работала художником-ведущим. За ресторанным столом собирались десять-двенадцать человек, перед ними выставлялись холсты, бокалы с вином, выкладывались кисти, краски, закуски. И пока сыр с мёдом и красное с белым «шли на ура», я стояла перед людьми за мольбертом и вела вечеринку — пошагово поясняла, как рисовать картину.
«К моменту, когда закончится вино, на холстах гостей должен быть шедевр».
Бедные мы, бедные, Густав Климт под мерло, за какие-то два часа!
Работала я так недолго. Потому что не могла быть достаточно улыбчивой, достаточно громкой, искромётно шутить, не косить глаза на закуски и быть в тонусе до конца.
Начальница мотивировала: «Если вы не будете улыбаться, я вас больше не приглашу». Я от такого улыбалась всё меньше. Она наставляла: «Вы когда-нибудь были в дорогом ресторане? Нужно быть как те официанты, вспомните, как они обслуживают».
Но я по-прежнему не знала, что делать.
В последний рабочий выход я все-таки подъела после гостей кусочки сыра и фрукты (украдкой почему-то всегда вкуснее). Осталось хотя бы приятное послевкусие от работы.
А вот одна моя знакомая продолжает работать учителем рисования в школе, и не на мелких и податливых птенчиках, а на самом характерном слое (шестой-седьмой класс). Здесь нет родителей между учащимися и учителем, дети за всё отвечают сами.
В начале года эта моя знакомая попросила ребят принести в школу гуашь и краски. Перед уроком к ней подошёл парнишка и твёрдо сказал: «У меня сегодня только карандаш и лист бумаги. И так будет всегда».
И никаких объяснений, записок от мамы, стыдливого переминания с ноги на ногу, опускания глаз. Пусть попробуют одноклассники обозвать его нищебродом — получат в глаз. Хорошо, если не карандашом.
Шедевра не будет.
Недавно я побывала в дорогом ресторане. Мне дали меню и предложили выбрать что пожелаю. А я не смогла пожелать. Рука не поднималась, язык не поворачивался заказать пироженку по цене торта. Даже чужие деньги я пересчитываю хорошо.
Мне привычней иной рацион.
На днях по работе занесло в мой бывший универ, а там — в местную столовку. Табличка над дверью называет её «Комбинат питания», со студенческих лет люблю это место. «Крабовый» салат, котлета, компот. Всё в белых одноразовых мисочках, из такого тонкого пластика, что он сгибается от веса бумажным листом.
Такое умиление на меня напало, когда кассирша трижды за время пробивания чека назвала меня «солнышком». Неулыбчивую, взрослую (от слова совсем) меня — солнышком! И я засияла.
Такая забота иногда возникает со стороны, внезапная нежность.
В ресторане тарусского пансионата «Серебряный век» в августе 2017-го дежурила очень болтливая официантка. Мы, постояльцы, её негласно все очень полюбили, а она полюбила нас, писателей, всегда интересовалась, как проходят наши семинары и как мы находим их маленький город. Иногда, забирая со стола наши пустые тарелки, она вступала с нами в интересные диалоги, типа:
— Как вам обед?
— Спасибо, хорошо.
— А что же вы булочку-то не доели?
— Да как-то уже некуда булочку-то…
— Ну, что ж вы так…
И я вспомнила об этой официантке вчера, когда пила кофе в небольшой забегаловке на остановке. Там продавщица с той же самой интонацией общалась с покупателем:
— Что будем кушать?
— Кофе и одну слойку, пожалуйста.
— Всего одну слоечку?
— Да, пожалуйста.
— Ну как это так, а не мало одной-то? Что же вы это…
Это шутка, желание продать чуть больше, но интонация обманывает нас.
Бедные мы, как мало нам надо…
Иногда думаю, почему меня так трогают нежные случайные слова?
В семье у нас подобное как-то не принято. Мама только недавно в телефонных разговорах со мной и братом стала добавлять в конце «целую тебя» или «люблю, целую». У неё вдруг появилась какая-то вселенская потребность в нежности, я думаю… Не в той, любовной, партнёрской, а какой-то свыше и вне.
И у меня она есть, эта потребность. В ней всё дело.
Рисуй карандашом, солнышко, рисуй так.
Не всем же быть живописцами за бокалом вина, кому-то нужно быть графиками.
Хочешь, я тебя обниму?