Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 18)
Взрослая работа
Сельский пастух в поисках лучшей жизни уехал в город, и стадо осталось без глазу. Голов немного, всего около сорока, а все ж кому-то надо водить. Тогда решили смотреть по очереди: сегодня один двор, завтра другой. Сказано — сделано. Напросился Вовка с отцом стадо пасти. Ему маленькому это дело представлялось совсем простым — коровы гуляют, и ты знай себе гуляй, травинки жуй. Красота. А меж тем взрослая это работа, почетная, ответственная. И чувствовал себя Вовка накануне важным. Подняться пришлось рано-рано. Сонный Вовка уже натягивал сапоги, когда за окнами послышались несмелые голоса первых петухов.
Мать собрала своим мужикам в дорогу «тормозок»: буханку тёмного хлеба, пару шипастых огурцов, по три помидора, да по белому крупному яйцу. Вовкин отец набрал в свою флягу холодного квасу.
За калиткой встречало улыбчивое утреннее солнце. Казалось — всё по плечу! Метёлки костреца и пырея сонно клонились под тяжестью капель росы. Кое-где уже гуляли куры, забавно встряхивая мокрые лапы. Собирать стадо стали с края села. Подходишь к дому, а тебе навстречу из ворот уже выплывает чёрно-белый рогатый корабль. Он плавно «ловит попутный ветер», выходит на большую дорогу и плывёт себе, плывёт, обмахиваясь хвостом-кисточкой…
Вовке и правда стадо представлялось флотом. Корабли-коровы движутся из залива в открытое зелёное море луга, а он, Вовка, как могучий ветер, направляет их. Отобьётся один такой корабль, побредёт своевольно к острову лилового клевера в стороне, а Вовка-ветер летит, ударами кнута по земле грозит, возвращает.
До одиннадцати часов держалась роса. Холодная, крупная. Отцу что? А Вовка по колено брюки вымочил, озяб. Но ничего не сказал, зубы стиснул. Взрослые на такое не жалуются. К обеду спустились к реке. Коровы медленно подходили к воде, чтобы напиться, их копытца плавно тонули в тёмном речном иле. Пили и ложились в траву отдыхать.
Вовка с отцом тоже решили присесть. Разложили поверх земляничных листьев полотенце, достали еду, флягу с квасом. Ох и хорошо! Холодная помидорка прямо тает во рту, брызжет на руки розовым соком, огурчик хрустит; яичная скорлупа матово блестит на земле. За трапезой наблюдает десяток огромных глаз-картофелин, с угольно-чёрным зрачком, с густыми ресницами. Чёрно-белые коровьи головы вертятся, челюсти трутся друг о друга: съеденную с утра траву мнут. А над ушами формы семечек кружит мошкара. Уши дрожат, из стороны в сторону дёргаются.
Разморило Вовку на полуденном солнце, сладкий запах одуванчиков опьянил его. И не хочется больше ни в ветер, ни в пастуха играть. Домой бы. Да только рабочий день долгий, нельзя уйти.
От реки флот поплыл к ближайшему лугу. Напротив луга — пшеничное поле. И так блестит пшеница, манит, что каждой корове хочется её попробовать. Только знай отгоняй, чтобы не потоптали.
К шести часам вернулись в село. И казалось Вовке, что не день, а год он пас стадо, — каждой корове в глаза смотрел, каждую по пятнам отличит: вот Зорька с белой «подковой» на боку, вот Сентябрь с чёрной головой, вон Машка, а вот и Мурка. С радостью разводил Вовка корабли по родным гаваням, прихлопывал по спине на прощание.
И только дома, повалившись на лавку, почувствовал, как гудят ноги. Не свои будто. Набегался. Жаль, собак не взяли с собой, проще было бы. Интересная взрослая работа, но, ох, не лёгкая. Хорошо, что Вовке ещё до неё далеко, хорошо, что он ещё маленький.
Липовая щепка
Демид приехал возвращать Софу.
У ворот кладбища в стеклянной будке, как в хрустальном гробу, спал на стуле пожилой охранник. Окно наполовину залеплено серым снегом, никаких камер: неудивительно, что бдит кое-как.
Из ворот вышла администраторша с планшетом, и Демид побежал вдоль витиеватого забора, не побежал — полетел ракетой, метеором, так быстро, что зазвенело в ушах, пусть администраторша догоняет, благо что молодая.
У них было всего четыре часа, чтобы отыскать Софу в роще самоубийц.
— За этой частью никто особенно не следит, вы же знаете. А я только с отпуска вышла, — переводя дыхание, оправдывалась администраторша.
Между деревьев петляла тонкая тропинка, ещё не плотно протоптанная в глубоком снегу и оттого ухабистая. Бежать по ней было сложно, Демид перешёл на шаг. Оглянувшись, свернул в березовую аллею, где за последние сутки появилось два свежих дерева.
— Как найти? — нервно спросил он.
За берёзы садилось золотистое солнце, растягивая тени. Сладковато пахло фабричными выхлопами. Демид с администраторшей остановились, и на них отовсюду уставились онемевшие лица.
На чёрно-белых стволах, где выше, где ниже, висели именные таблички: металлические или пластиковые, керамические овальные, заказанные в специальных бюро, простые деревянные с выжженными тонкой линией датами, листы А4, вставленные в мультифоры, выцветшие и серые. Местами над и под ними торчали венки, подсвечники и цветы. Где-то здесь же стояли два дерева без табличек.
Администраторша снова развела руками:
— Могу только примерно указать место, вы же знаете… Коптер у нас старенький.
Демид запрыгал взглядом по пятнистым стволам, по лицам на фото, и в глазах, смотрящих против солнца, зарябило.
— Вон там! — бросился он по сугробам.
Первая берёза без таблички едва достигала в высоту пяти метров. Тут и без лазерной рулетки ясно, что это подросток, кто-то примерно пятнадцатилетний. Демид кивнул осторожно ступающей по его следам администраторше и напролом побрёл глубже в рощу.
Поразительно быстро нашлось и второе дерево — кряжистое, в обхвате метра три, с наростами и трещинами в стволе. Администраторша доплыла до берёзы, с усилием перекидывая через снег ноги, и стрельнула до вершины лазером рулетки, та показала почти сорок метров. Это очевидно была не Софа.
— Ещё одно новое дерево между сосновой и липовой аллеями… Давайте туда.
Демид выбрался к дороге. Софе было двадцать четыре, а это значит, что её берёза оказалась бы двенадцатиметровой или около того. А вот липу и сосну нужно искать пяти- или шестиметровую…
В ботинки набрался снег, он жёг кожу над короткими промокшими носками: ощущения ничтожные, но почему-то заняли голову на пару секунд.
Рулетка измерила пятиметровую сосну, а затем шестиметровую липу.
— Даже не знаю… Надо выбрать, — напомнила и поторопила администраторша. Наверняка она уже замёрзла бегать с ним по влажному снегу.
Сосна показалась Демиду недостаточно изящной, к её незнакомым линиям не хотелось возвращаться. Он замер, глядя на липовый тонкий ствол — цвета кофе с молоком, блестящий, подсвеченный умирающим солнцем. На чёрных ветках качались шарики семян в обрамлении сухих тонких крылышек, словно липа и не стояла в роще самоубийц всего сутки, а просто росла несколько лет, растягивая корни, рассыпая семена… Ствол липы быстро нагрелся под его ладонью.
Пугала не обязанность содержать всю оставшуюся жизнь возвращённого по ошибке человека, а вероятность не найти Софу. Вернуть двоих — сосну и липу? Чтобы наверняка?
Демид выбрал липу, и администраторша напечатала красными замёрзшими пальцами нужную комбинацию на планшете. Вернулись в здание.
— Вы принесли свидетельство о браке? А фото? — спросил санитар. Ему нужно было сравнить внешность возвращённого хоть с чем-нибудь, и Демид протянул сначала документ, а затем телефон из кармана, выбрав фото в галерее: каштановое каре, длинная шея, вытянутое лицо, зрачки теряются в масличных глазах, а главное — родинка на ключице. Но санитар наверняка будет пялиться, сравнивая, на всё, что ниже.
В коридоре лампы горели тускло. Демид в полутьме написал заявление о том, что берёт под свою ответственность: обязуется помогать, поддерживать, пролечить, отдал бумагу. Потом блуждал во мраке туда-сюда, придавливая носком ботинка пузыри линолеума, думал о том, какая на Софе одежда, о том, какая она теперь будет.
Где она взяла липовую щепку? Самоубийцы обычно хватали доступное: во дворах, в ближайших парках, на школьных площадках, вроде берёзы, рябины, клёна. Это те, кто готовился заранее, приберегали для себя щепки поэкзотичнее — пихты, ореха, кедра…
Софу вывели под руку в мятом спортивном костюме. Демид перехватил, рассмотрел её в жёлтом свете, льющемся из кабинета, повёл дальше, затем рассматривал, пока вёл по холлу, на улице под фонарём, удостоверился — она. Вялая, сонная, всё столь же прекрасная, его невеста из загробного мира. Не сметь оглядываться на дверь отделения!
В такси он всё принюхивался к воздуху вокруг неё: словно она пролежала эти сутки в могиле и должна чем-то особенным пахнуть. Но Софа ничем не пахла. Это влажная футболка Демида смердела — от страха и беготни. Он словно сам выбрался с того света: мокрый и грязный, с трясущимися руками.
Дома Софа двигалась сонно и молча, Демид разговаривал сам с собой:
— Ужинать будешь? Давай костюм в стирку… Устала? Ляжем?
Когда легли и Софа повернулась к Демиду выпирающими лопатками, он долго смотрел на неё, не спал. За окном качались тополиные ветки, и Демид всё думал о том, что пару часов назад Софа так же качала ветками в роще самоубийц. Почему она решила бросить его? С чего вдруг загнала себе под кожу липовую щепку?
Обо всём предупредили: что первые несколько дней Софа будет молчать, что ей нужно теперь пить больше воды и что вернулся к Демиду совсем другой человек. Думалось: ну как же другой, когда прежняя маленькая грудь, любимая родинка на ключице, на правом плече всё та же татуировка-птичка, шрамы на спине и даже наращённые ресницы вернулись. Разве что теперь согласится на что-то новое в постели?