Ольга Гребнева – Психушка монстров (страница 2)

Лязг когтей и смрадное дыхание монстра приблизилось вплотную, и мысли о том, чтобы сдаться и ожидать смерти и пробуждения, покинули парня. В последней попытке спастись Эдик постарался перелезть забор. Ноги оскальзывались по обледенелым прутьям, замерзшие пальцы уже почти ничего не чувствовали, буквально прилипая к мёрзлому чугуну. Эдик не замечал, что ободрал ладони до крови, пока перехватывался по вычурным кованым завиткам.

Да когда же уже верх ворот? В тягучем воздухе он карабкался медленно и бесконечно. Новые и новые узоры из чугунных цветов и листьев покрывались пятнами его крови, которая тут же впитывалась в металл, как в губку, и исчезала.

Внезапный удар сбил его на землю, прямо в сугроб, воздух вышибло из лёгких, а грудную клетку пронзила нестерпимая резкая боль. Эдик заорал бы, но рот только впустую открывался и закрывался, не в силах набрать кислорода и вытолкнуть его обратно криком. Парень никак не мог подняться, что-то мешало оттолкнуться от земли или хотя бы откатиться в сторону. Он копошился в снегу, как упавший на спину жук. А зверь уселся на дорогу, задрал огромную морду вверх, к затянутому снежными тучами ночному небу, и завыл. Тоскливо, протяжно, как потерявшая хозяина псина.

Бросив свои безуспешные попытки подняться и убежать от монстра, Эдик пригляделся. Зверюга, которая гналась за ним и напугала до чёртиков, оказалась очень похожа на старого знакомого. Зрение неожиданно наладилось, и вместо теней на фоне белого снега парень теперь мог видеть всё в малейших подробностях.

— Страж… — губы плохо слушались Эдика, а руки, которыми он пытался нащупать сверток с бутербродом, и того хуже. — Это же ты?

Кое-как он попал рукой в карман, сморщился от боли, когда жесткая ткань коснулась ободранной до мяса ладони. Однако ни сосиски, ни бутерброда, да вообще всего пакетика с гостинцем в кармане не было. Выпал, наверное, когда Эдик сверзился вниз с ворот.

— Сейчас, маленький, я найду…

С губ парня слетало невнятное бормотание. И странное по отношению к зверю в два человеческих роста высотой обращение «маленький» казалось Эдику логичным. Вон как плачет, как щенок, которого от мамкиной титьки раньше времени оторвали. Он снова начал трепыхаться в сугробе, чтобы встать и поискать свёрток с едой. Мысль, что «пёс» со своим отличным нюхом мог бы и сам съестное учуять, в голову не пришла.

Маленький. Плачет. Хозяина потерял. Голодный. Надо помочь. Маленький…

Замёрзшая ладонь наткнулась на что-то, чего около Эдиковой груди быть явно не могло. В первое мгновение парень подумал: кажется, рука уже почти ничего не чувствует, как деревянная. Однако странное, неправильное ощущение не уходило. И Эдик наконец посмотрел. Оторвал взгляд от воющей (плачущей!) псины и перевёл на собственное тело.

Видимый мир на секунду раздвоился. Он видел себя, валяющегося среди снега, покрытого тёмно-красными пятнами. Неподвижного. И одновременно разглядел очень близко, уже не стороны, а нормально, из своих глаз, поблёскивающий багровым металлический прут, торчащий из того места, где заканчивается грудная клетка и начинаются мягкие ткани живота. С прута медленными каплями стекало это самое, багровое, тягучее, как вишневое варенье.

Страж рядом взвыл громче, и в щёку Эдика ткнулся мокрый собачий нос. И наступило ничто.

Около покосившейся чугунной ограды лениво бросала блики в утреннюю зимнюю серость полицейская мигалка.

Красный-синий, красный-синий, красный-синий…

Огоньки выглядели столь же невыспавшимися и усталыми, как и сотрудники убойного отдела, смолящие сигареты в некотором отдалении от ворот. Их было двое. И пожилой мужичок, штатский, со следами неправедно-алкоголического образа жизни на лице, в грязноватенькой одёжке, с прорехами кое-где.

— Дык вот чего я и говорю. Шёл я себе… это… ну, купить надо было. Ну, в магазин, туда, — маргинальный мужичок махнул рукой в сторону тропинки через лес. — К остановке, значить. Там магазин, а трубы горят, мужики, скорее надо было. А там, на дороге если идти, тама участковый наш, су… Ой, простите, коллега же он ваш… Короче, ругается сильно гражданин начальник, если я, значить, поутру за бутылочкой-то… Я и пошёл через лес.

Рассказ свидетеля звучал сбивчиво и неуверенно. Сразу становилось ясно, что бомжеватого вида мужичок шёл вовсе не в магазин — судя по его виду, и денег-то на самую дешёвую бутылку у него не было. Однако сотрудники его пока не перебивали, слушали внимательно, кивали и вопросы придерживали, ожидая завершения истории.

— Ну и в общем, это, того… Иду мимо этого забора, значить… — мужичок в сторону упоминаемого им забора старался не смотреть. — А тама это вот, значить… — чем ближе рассказ подходил к сути, тем больше слов-паразитов проскакивало в его речи. — Кровищща, значить. Я не подходил, нет! Я правила же знаю, нельзя место преступления, значить, топтать… Так видно же, что кровищща! Что я крови не видал, что ли? Я в Афгане, знаете… — горячился мужичок. — Так и прямо вокруг арматурины. Ясно же, кого-то на нее насадили. Да что ж вы молчите-то, ироды?! — не выдержал он наконец тяжёлого молчания слушавших его оперов.

— Нет состава преступления, — старший из полицейских сплюнул себе под ноги и сделал ещё одну затяжку. Слишком нервную для человека, считающего, что ничего страшного не произошло. В сторону чугунной ограды он тоже старался не смотреть.

— Дык гляньте, крови-то сколько, и следы… — мужичок, от впечатлений сегодняшнего утра и от возмущения пренебрежением со стороны властей забывший даже о вожделенном опохмеле, по-простому ткнул пальцем туда, куда следовало «глянуть».

Там, в нескольких шагах от ограды, с той стороны, действительно торчал из снега корявый металлический прут, выпачканный в чем-то неопределённого с такого расстояния цвета. Зато вокруг явственно «кровищща» расплескалась, в этом и у оперов сомнений не было. Очень яркая на фоне белого снега лужа свернувшейся крови. И сугроб взрыт так, будто дрались там или лежали или ещё что делали.

— Собачьи следы, дядь. Тела нет, и признаков того, что его отсюда убрали, тоже. Не собака же там кого-то на арматурину насадила? Как думаешь? — опер по-прежнему не смотрел в сторону багрового пятна. Насмотрелся уже, даже на его работе не каждый день такое увидишь.

— Юр, верни замок на место. Написано же — «Закрытая территория». А ты, дядь, домой иди. Бухать вредно.

Не слушая более возражения мужичка, опер направился к машине, припаркованной около высокого билборда (видимо, чтоб никто не пропустил) с надписью «Закрытая территория. Проход и въезд запрещён», выполненной какими-то чудными витиеватыми буквами.

Глава 2

Ксюша. Клиника

— Чего встала? Слепая, что ли?!

На Ксюшу, замершую над первой ступенькой лестницы подземного перехода, со всего, кажется, разбега наткнулся какой-то мужик. Еле удалось устоять и не покатиться считать эти самые ступеньки собственными боками.

— Почти угадал, — зло буркнула Ксюша. Но в сторону отступила, чтобы не перегораживать проход другим торопливым прохожим.

Зимнее утро можно было назвать утром только по привычке, потому что никаких признаков обозначенного времени суток у него не наблюдалось: ни рассветных лучей, ни потепления. Мороз и чернота, прорезаемая то вспышками автомобильных фар, то редкими фонарями. Эти жалкие попытки привнести свет в темноту Ксюще только мешали, ослепляли и после этого становилось совсем ни черта не видно под ногами. По ровной дорожке ещё более-менее можно было передвигаться вслепую, а вот мрачный зев подземного перехода с обледенелыми ступеньками девушку страшил — здесь по памяти не пройдешь. Надо аккуратно трогать каждую ступеньку ногой, находя краешек, и только после этого делать шаг вниз. Медленно и осторожно. В сутолоке бегущих на работу людей занятие проблематичное — никто не хотел ждать, пока непонятно от чего тормозящая девушка, не отлепляясь от перил, спустится вниз.

Ксения отошла в сторону и крепко зажмурилась. Досчитала до пятидесяти и снова открыла глаза. Иногда это помогало, и резкость на некоторое время улучшалась. Ненамного, но хоть чтобы лестницу проковылять.

— Ненавижу зиму. Ненавижу темноту. Ненавижу вас всех, — бормотала девушка, считая ступеньки. — Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Уф, всё…

Густой аромат кофе и свежей выпечки наполняли зал небольшого уютного кафе. Ксюша любила это место — недалеко от универа, не так уж дорого и при этом безумно вкусно. И меню с картинками и крупными буквами. Поистине самая чудесная кофейня в Семибратске.

— Большой капуччино без корицы и грушевый штрудель.

Даже и в меню можно не смотреть, Ксюша уже знала его наизусть. И в ожидании заказа привычно опустила веки, отключаясь от неясной картинки окружающего мира. Зрение давно не давало ей много впечатлений, больше включались другие органы чувств. Например, девушка думала, что больше никто из посетителей кафе не различает столько оттенков в наполняющих комнату запахах. И сто процентов только она слышит лёгкий звон фарфоровых чашечек и витиеватых ложечек, доносящийся с кухни.

— Привет, Ксюха! Спорим, не слышала?

В плечо дружески ткнули кулаком, и девушка словно очнулась. Действительно, шаги лучшей подруги она не заметила, медитируя над кофейными ароматами и звуками.