Ольга Гладышева – Кыштымский карлик, или Как страус родил перепелку (страница 4)
Сейчас сознание Евсевны находилось в реальной жизни, поэтому она неторопливо шла на кладбище: там всегда и зимой, и летом можно было отыскать свежие цветы на могилках или что-нибудь еще, годное для продажи на блошином рынке. Это, конечно, святотатство – грабить усопших, но старушка всегда истово благодарила покойников, просила прощения и брала что-либо, лишь ощущая их безмолвное согласие. Но сегодня кладбище оказалось Евсевне ненужным. Правду говорят: кто ищет, тот всегда найдет. Удача улыбнулась ей.
– Ах вы, мои миленькие! – забормотала старушка, обнаружив на небольшом пригорке среди прошлогодних листьев и остатков снега несколько пушистых, как новорожденные цыплята, подснежников. Нежные светло-желтые головки цветов стыдливо склонились к земле, а солнце играло на волосках невесомой мохнатой «шубки» из тоненьких, как иголки, листочков. Подснежниками на Урале считают цветы сон-травы (прострел желтеющий) – самые ранние, самые радостные и бархатистые.
Евсевна аккуратно собрала цветы и уложила в корзинку. Присыпая хрупкие стебельки рыхлым снегом, она вспомнила бабушку и рассказанную ею башкирскую легенду о влюбленных, о том, как статный и сильный юноша и юная хрупкая девушка полюбили друг друга – да не одним, а будто бы сотней сердец. Девушка оказалась из бедной семьи, и богатый отец юноши не пожелал неравного брака. Влюбленным пришлось тайно покинуть село. Разъяренный отец в сердцах проклял молодых и, чтоб разлучить их навеки, пожелал сыну стать снегом, а девушке – цветком. Проклятье исполнилось. Теперь юноша приходит на землю снегопадами. А девушке выпала доля обратиться сон-травой. И каждый год по весне этот цветок пробивает своей бело-желтой головкой подтаявший снег, и каждый год несколько деньков влюбленные проводят в объятиях друг друга.
Подумав о бабушке, Евсевна словно увидела ее перед собой. Легкое белое облачко, как оторвавшийся клок ночного тумана над рекой, проплыло перед ее взором. Женщина застыла, сердце замерло в груди: Евсевна почувствовала себя снова маленькой девочкой, которую бабушка ласково гладила шершавой натруженной рукой по темной кудрявой головке. Эти сладостные «провалы» в прошлое, возникающие из покрытых мраком глубин памяти, остались одними из немногих доступных ей радостей в последнее время. Долго стояла Евсевна, улыбаясь, а светлые слезы одна за другой неспешно ползли по впалым щекам и падали на пальто, которое в добрые времена было зеленовато-болотного цвета.
Очнулась женщина от тихого странного свиста. Это не был свист птахи или поезда на дальнем перегоне, больше всего он напоминал неумелую игру на маленькой скрипочке. Источник звука был где-то совсем рядом. Евсевна сделала шаг, второй, третий и остановилась в нерешительности. Там, впереди в кустах, под большой кряжистой березой, барахталось что-то непонятное, незнакомое. Сначала старушка решила, что это какая-то лесная зверушка запуталась в силках и не может освободиться, но, приглядевшись, поняла, что это голый человечек. Маленький, как гномик, голый человечек!
Человечек застрял головкой вниз в кусте ивы. Его торчащие вверх пяточки нетерпеливо дергались, маленькие ручки пытались дотянуться до земли, а объемное раздутое тельце странным образом повисло и беспомощно корчилось в развилке гибких ивовых ветвей. Головка существа пыталась приподняться, повернуться и посмотреть на подошедшую, но это никак не удавалось. Человечек свистел и раскачивался на ветвях. Женщина обошла куст и тогда увидела лицо гномика. Оно было маленькое, кукольное и показалось Евсевне очаровательным. Гномик перестал барахтаться и уставился на старушку большими темными глазами. Он протянул к женщине ручки, сложил губки трубочкой и что-то тихо просвистел.
– Ой, да конечно! – засуетилась Евсевна и полезла в куст доставать малыша. Сломав несколько веток, она смогла освободить незадачливое создание. Тельце гномика было рыхлым и немного водянистым, но женщина не обратила на это внимания, она прижала его к груди и вдруг ощутила давно забытое блаженство матери.
– Да ты же замерз совсем, – вдруг сообразила Евсевна, расстегнула пальтишко, сняла теплый, подаренный невесткой шарф и завернула в него гномика. Стянув с головы платок, так что тоненькая седая косичка расплелась и неприбранные волосы разметались по плечам, женщина запеленала малыша и засунула его за пазуху – там теплее. Одна рука старушки надежно придерживала сверток и расходящиеся полы пальто, в другой была корзинка с подснежниками. Евсевна свернула с тропинки и засеменила напрямки к церкви, колокола которой громким перезвоном возвещали о скором начале службы.
Церковь стояла на пригорке, в самой высокой точке города, и была видна на много километров окрест. Она была одной из тех немногочисленных церквей России, которые пережили революцию без потерь, сумели избежать разоренья и исправно работали в жесткие богоборческие времена коммунистического правления. С развалом Союза для церквей настали поистине золотые времена. Запреты пали, и люди наконец-то открыто потянулись к Богу. Из соседнего, построенного после войны закрытого города в церковь привозили дошколят креститься целыми автобусами. Внезапно разбогатевшие что чиновники, что бизнесмены несли в церковь деньги, надеясь вымолить прощение у Всевышнего за свои порой не поддающиеся прощению поступки. Однако новое время принесло и новые проблемы. Времена были тяжелые, и церкви наводнили несчастные, обездоленные и убогие в поисках поддержки и утешения – и пропахший ладаном воздух церквей наполнился до краев скорбью и болью.
Евсевна не стала заходить в церковь, а заторопилась вдоль дороги вниз – туда, где на бойком месте – на газоне у площади, не доходя до автобусной остановки, – обосновался блошиный рынок, на котором можно было продать что угодно и купить что угодно.
– Что-то ты какая-то необычная сегодня, Евсевна, – сказала Тамара, приветствуя раскрасневшуюся от быстрой ходьбы, слегка растрепанную и повеселевшую соседку.
– Я сегодня чудесная, и день чудесный, – улыбнулась Евсевна. – Сегодня Бог мне ребеночка дал, – она кивнула на сверток. – Ты возьми подснежники, Тамарушка, продай, коли сможешь. А мне одолжи хоть немного – дитятку кормить надо.
Тамара взглянула на цветы, удовлетворенно поцокала языком, взяла, говоря:
– Знатные цветы, Евсевна, не то что кладбищенские. На, возьми пока все, что есть, еще не наторговала. Потом сочтемся. Вечерком к тебе загляну.
– Спасибо, милая, – сказала Евсевна, убирая деньги в карман. – Дай Бог тебе здоровья и родным твоим и близким. – И, счастливая, заторопилась на автобус до дому.
– Не много ли ты ей дала? – спросила сидящая рядом товарка. – Сама домой порожняком пойдешь.
– Не волнуйся, наторгую. Эта трава – прострел, Богом мечена, ее все бесы боятся, хоть живые цветы, хоть сушеные. Люди после службы из церкви пойдут – потихоньку раскупят.
– А если не раскупят? – усомнилась та.
– А и не раскупят – не беда. Значит, я милостыню Евсевне дала. Мне от Всевышнего… – Тамара подняла к небу глаза. – … зачтется. Бедная она женщина, горемычная, помогать таким – святое дело. Муж у нее спился. Не так давно она сына потеряла. Вот порой и чудит, своего Алексея будто бы малышом видит… Одна она мыкается. Спасибо, невестка Алина Евсевну не забывает, хоть и замуж опять вышла и ребеночка родила, все старуху проведывает, чистая душа.
И вдруг, подбоченившись, Тамара закричала громким голосом, да так, что ее услышала даже Евсевна, втискиваясь в автобус:
– Кому цветы? Первые подснежники. Изгоняют дьявола из дома. На милю нечисть не подпустят. У кого проблемы с тещей, с соседом, с алкоголизмом, с подростками – налетай, покупай! Да будет мир в ваших домах. Да будет еда на ваших столах. Да подружится с головой наша власть. Да как бы нам дожить до этого…
Последние две фразы она произнесла немного тише, но именно они вызвали одобрение и смешки у окружающих.
– А вы знаете, что этот цветок занесен в Красную книгу и является вымирающим видом? – негромко спросила проходящая мимо женщина. – Особенно эта его желтая разновидность.
– Знаю, – честно сказала Тамара. – Ходили слухи, что эти цветы ушли в горы и встречаются только на заснеженных вершинах. Но раз их сегодня где-то здесь отыскали, значит… Еще живы они и растут рядом с нами. Я же не могу старушке запретить их собирать: ей тоже жить надо… Мы все здесь вымирающий вид, – негромко добавила она.
Маленький человечек жил в домишке Евсевны уже почти месяц, только с каждым днем он становился все слабее и печальнее. Евсевна не то чтобы не замечала этого, она списывала это на затянувшуюся весну и свято верила, что, когда солнце начнет пригревать по-настоящему, все наладится само собой, и непонятные хвори пройдут, и все будет замечательно. Врачей Евсевна не уважала и обращаться к ним не спешила. Она любила в гномике печального Пьеро с его хрупкостью, грустью и слезливостью. Гномик, действительно, как говорится, спал с тела, усох и стал похож на маленькую детскую игрушку. И Евсевна относилась к нему как к игрушке, которую можно, натешившись, отложить куда-нибудь в уголок. Так ребенок относится к заводной обезьянке или к шагающей кукле. Такая кукла была у соседской девочки. Куклу можно было вести за руку, раскачивая из стороны в сторону и слегка наклонив вперед. Она как бы сама переставляла свои пластмассовые ножки, крутила при каждом шаге головкой, да еще при определенном усилии из нее можно было выжать что-то среднее между кошачьим коротким «мяу» и словом «мама». Это была чистая механика, но легкое ощущение колдовства все-таки присутствовало.